Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

ПРАЗДНИК

Рассказ и алаверды.


ПРАЗДНИК

-Сколько бы ты, дед, не ворчал, а я - за коммунизм.

Мы сидим за столом у потрескавшейся печки. При желании этот угол избы можно назвать кухней. На столе стоит банка соленых груздей, в которую мы по очереди лезем алюминиевыми ложками. Бабушка пьет чай, а дед жарит самогонку.

-Ты, старуха, не болтай. А то партбилет на стол положишь. Ельцину не сдала, мне отдашь. Коммунизьм... Не смыслишь ты ни хуя. Главное - государство. А государство - это власть. Я всегда за власть.

Один глаз у деда стеклянный, а другой - злой. Пепельница перед ним полна окурков. Когда дед затягивается, он запрокидывает голову и жмурит зрячий глаз.

-Власть, власть, что твоя власть делает?Ни-че-го!

-Власть, мать, не чтобы делать.

Дед вытаскивает "Балканскую Звезду" и чиркает спичкой.

-На улице бы покурил. С утра воняешь. Пришла с ведрами - курит. В магазин сходила - курит. Чеснок посадила - курит. Инвалид чортов.

-Ты, старуха, не пизди, а езжай за клюквой. Отвезешь ее завтра?

-Я за дверь, а ты в магазин? Размечтался одноглазый.

-Не любит она клюкву.

-Не люблю.

-Из за коммунизьма своего и не любит.

Смахнув с горлышка муху, я разлил остатки самогона.

-При чем здесь коммунизм? Расскажете?

-Она расскажет...

Дед подмигнул злым глазом. Бабушка подлила себе чая и начала:

"Ладно. Случилось это давно, еще перед войной. Жили мы на речке Вохтоме. У реки стояла церква, вокруг нее - деревни, а вокруг деревень - лес. До Судая было десять и еще двенадцать верст, а до Кологрива - сорок девять. Называлось это колхоз имени Жданова.

Жили бедно, но жили. Только при Хруще перестали там жить. Колхоз закрыли и выселили, а тем, кто не уезжал, разбили кувалдами печи и все равно выселили.

В церкве была магазея, а рядом с ней школа. Ходили туда босиком или в лаптях. Дети из дальних деревень ночевали в классах. Приносили чугунки, выставляли у печки, чтобы после уроков дежурный сварил в них похлебку.

Я ела дома. Не потому, что тятька был председателем. Просто изба наша была в ближней деревне, а жили мы вовсе не богато. Сказать прямо, беднее середняков.

Тятька в председатели не хотел. Предыдущего председателя раскулачили. Он тоже жил не богато, у нас богато вообще никто не жил. Но у него было две избы под одной крышей - зимняя и летняя, и он, как выяснилось, был троцкистом.

Тятьку выбрали, потому что он воевал в германскую, а потом видел Ленина. И еще он никогда не говорил первым. Сначала выслушает, потом выскажется.

История с клюквой приключилась в год лёта синих бабочек. Их было так много, что приходилось отмахиваться от них, как от мух. Налетавшись, они садились на лужи и умирали. Осень в тот год была сухой, удобной для уборки хлеба, а озимь взошла ровная и густая.

Из города в колхоз прислали новую учительницу.

Звали ее Антонина Ильинична. У нее был задорный голос и веснушки. Взрослым она говорила "вы", всем, даже пьющим. Она бы и детям говорила "вы", но тот, кто направил ее к нам, видимо, объяснил, что "ты" будет понятней.

Антонина Ильинична мечтала вслух. Чаще всего она мечтала о коммунизме. Из ее рассказов выходило, что при коммунизме все будет не так, как при колхозах. Избы будут строить из камня и освещать электричеством. В школу будут ездить на автомобиле, а в город - летать на аэроплане. От такого изобилия люди прекратят жить для себя и начнут жить для других. А как это жить для других? Этого она не объясняла.

Антонина Ильинична строила коммунизм через строгость. Хоть она и была обычной учительницей, прислали ее, конечно, неспроста. По крайней мере, все так думали, но вслух об этом не говорили.

Ветфельдшера она ругала за лошадей. Ведь как было? Скотина вся в колхозе. Если надо перепахать огород или отвезти что - только к фельдшеру. Он мог комиссовать лошадь на денек-другой. Кузнеца Борьку Антонина Ильинична стыдила за любовь, которую он крутил с замужними женщинами. Любовь кузнеца была вредным пережитком, и в этом с учительницей было много согласных. Сторожиху Николавну, молившуюся во вверенной ей магазее, учительница подняла на смех, потому что бог был предрассудком. А за "вольности" при уборке травы и хлеба доставалось от нее всем.

Городским этого не понять, но жизнь в деревне, если не усложнять, очень простая. Зимой - тяготы, весной и летом - хлопоты, осенью - временное изобилие. А лучшее, что есть в деревне - это праздник. Ждешь его целый год и целый год после ждешь нового.

Особенно мы, дети, всегда, начиная с конца жатвы, считали оставшиеся до праздника дни. Время это очень волнительное. Как оно будет на празднике? От того, как оно будет, зависит год.

И вот, почти в канун праздника, перед сном, в темноте, стучатся в окно трое. Тятька, выглянув, вышел на крыльцо. Что за секреты? Интересно то как! Я выскочила в сени и притаилась.

Но речь шла не о празднике. Я не видела пришедших, но узнала их по голосам - фельдшера, кузнеца и старика Ипата.

-Житья от нее нет. - начал Борька.

-Больно умная. - вторил фельдшер.

-Добра от нее не будет. А время сам знаешь какое. - подытожил Ипат.

Тятька слушал.

-Ты не смотри, что нас трое. За нами, початай, колхоз. Ты председатель, твоя власть. Сделай что-нибудь.

-Что? - Голос отца был недовольным.

-Лукич, заведи ее в лес. И греха не возьмешь, и колхозу подможешь. - выпалил кузнец.

-Тебя выбирали, тебе и вершить. - рассудительно добавил Ипат.

Пол под моими ступнями обледенел. Тятька молчал.

-Хорошо. - ответил он наконец.

Утром я не пошла в школу. Выбежав из дому, я шла тише и тише, и, не дойдя до церквы, свернула на кладбище.

В глухом углу, среди облетавших кустов, стояло надгробие с ангелом. Когда-то ангел держал в руках крест, но его выломали, чтобы поставить на другую могилу. Я с трудом разобрала замшелые буквы памятника. Помню это была девушка. Барыня, или кто-то из городских. "Схороните меня в стороне от докучных и шумных дорог" - написали у ее имени.

Сидя под ангелом, я думала об учительнице. Мне было страшно. За тятьку и так... просто страшно. Иногда я ревела.

Наконец, я увидела спешивших домой детей. Выждала, пока все разойдутся, и побрела домой. Навстречу никого, только на подходе к речке были слышны голоса. Тогда я свернула и вышла в дальний конец деревни, где снимала угол учительница. Так, вроде и не желая того, я оказалась под ее окном.

Было пасмурно, но еще светло. Учительница сидела над книжкой и жгла керосинку. Должно быть, она чтением испортила зрение. Спрятавшись в капусте, я следила за ней. Учительница перелистывала страницы. Мне стало жутко любопытно, что это за книжка. Весь страх превратился в это глупое любопытство. Завтра - нет, завтра праздник - через день-другой тятька отведет учительницу в лес. Она не знает об этом и, быть может, и не догадается даже оставшись одна. А я никогда не узнаю, что она читала перед праздником.

Я решила заглянуть ей через плечо. Для этого нужно было подлезть наверх по бревнам сруба и ухватиться за ребра наличника. И тут я с визгом поскользнулась.

Прежде чем я успела вскочить (а ноги были ватнющие), учительница выбежала в огород.

-Здравствуй, Настенька.

-Здравствуйте, Антонина Ильинична.

-А что это, Настенька, я сегодня тебя не видела?

-Тятька не пущал. Праздник, говорить.

-Ясно. А что ж ты не дома?

-Так я мимо шла, а у вас свет горить. Смотрю читаете, с интересом так читаете. Захотелося узнать про что книжка...

Антонина Ильинична рассмеялась.

-Эта книжка, Настенька, про одного очень хорошего человека. Доброго человека. Таких как он, искренних в своей доброте, считают иногда дурачками. Так бывает, когда людей плохих больше, чем хороших.

-Он, небось, с города, этот человек?

-С города - рассмеялась учительница.

-А скажите, при коммунизме, хороших будет больше, чем плохих?

-При коммунизме будут жить только хорошие люди.

-А что станет с плохими?

-Перевоспитаются или... Или просто исчезнут.

-А как это просто исчезнут?

Учительница замялась.

-Антонина Ильинична - начала было я, но осеклась.

-Что?

-Нет, ничего - заставив себя рассмеяться, я убежала.

И все таки, праздник! Он начинался вечером. Собирались в самой большой избе, в доме кулаков Архиповых. Тятька говорил, что пока Архиповых не раскулачили, тоже приходили к ним. Но теперь, когда дом стал колхозным, места было больше.

Праздник пах пирогами. Их пекли по деревне и сносили в колхозную избу, вместе с лавками и столами. Мужики садились отдельно от баб. Почему так было заведено, я не знаю. Может, чтоб бабы не оговаривали мужиков - сожрал де или выпил много. А вот детей за стол не сажали потому, что не было места. Зато на двух печках Архиповых места было с избытком. И видно с них было все.

Собрались. Одной из последних пришла учительница. Оказалось, она сделала детям леденцов. Всем, конечно не хватило, но мне досталась красная звезда на палочке.

На столах уже стояли чугунки щей, тарелки и ложки. Во главе сидел тятька. Щи дымились и пахли, но без тятькиного слова есть было нельзя. Все ждали тятьку, а он молчал.

Наконец, он встал:

- С праздником!

- С праздником! - хором отвечали столы.

-Жить нам и крепчать нам и здороветь нам! И деткам нашим! И все у нас будет, как у дедов наших!

Поначалу хлебали пустой суп. Мяса не полагалось до слова старшого. А если кто утащит, того ложкой по лбу - такой был порядок. Никто это за обиду не считал: праздник. А праздник - это доброта.

Теперь не возможно передать ту доброту, не осталось ее. Ушли те люди, хорошие люди, с одними бы ими и пожила еще. Плохих теперь больше, чем хороших, да и хорошие уже не те. А раньше доброта текла от людей, как тепло от печки, и когда они собирались в одном месте это было... Нет, мне этого не передать, а вам не понять.

Мужики подвеселялись домашним пивом из деревянных жбанов.

Тятька постучал по стакану ложкой:

- С праздником!

- С праздником! - хором отвечали столы.

- Жить нам с мясом, не костлявыми жить, а мясистыми! Здоровыми быть, чтобы пахать и сеять могли, и деток было не менее десятка!

- Товарищи! - учительница вскочила со своего места. - Разрешите поздравить вас с праздником!

Столы пялились на нее.

- Партия, направив меня сюда, на передовую борьбы за новую деревню, оказала высокое доверие! Задачи строительства колхозной деревни - это сложные, непростые задачи. Но город и село рука об руку справятся с ними. Советская власть несет людям счастье! Счастье на века! Ура, товарищи!

Столы ответили жиденько. Теперь можно было есть мясо.

Вертя в руках звездочку-леденец, я думала, что учительница - хорошая, но не понимает наших. А деревенские не понимают ее. О плохом я не думала. В праздник худа не бывает.

После супа несли картошку с бараниной. Перед мужиками ставили самогон. Граненый стакан, нолитый по образа. Какой бы ты не был мужичок - обязан свой стакан выпить. И начинался, наконец, разговор. Мужицкий разговор, непонятный нам на печке.

Между тем дело шло к веселью. Уже кипели самовары, выносили пироги. За ожиданием чая жахали вторую. Тихо, как бы задумчиво, зачиналась песня:

Хасбулат удалой,
Бедна сакля твоя
Золотою казной
Я осыплю тебя.

Пели женщины, мужики молчали. Но вот песня пошла. Баб уже не слышно, только мужики - и как они поют!

Ты уж стар, ты уж сед
Ей с тобой не житье
На заре юных лет
Ты погубишь ее.

Стены дрожали! Крыша поднималась! А мужики все пели - нет, не громче - сильнее. Песня не шла из них, она жила отдельно, питая себя тем самым добром, которое и был наш праздник.

Я глаза ей закрыл,
Утопая в слезах,
Поцелуй мой застыл
У нее на губах.

Хасбулат прогремел. Тихо стало. Помню, я подумала, что с князем все ясно. А вот Хасбулат? Если он хороший, зачем убил жену?

Но дело шло к веселью. Уже дохлебали кисели и убрали столы. В угол сели бабы с балалайками и два гармониста. Все встали в круг.

Эх, махоня! Начиналась она с подначивания. Эй, товарищ, выходи, да эй, товарищ, покажи. Выбегал первый парень. Отплясывая, он пел:

Как к деревне мы подходим телеграмму подаем,
"Убирайте бабы девок, а то всех переебем!"

И понеслась! Одни пляшут, другие в очереди. Что пели мужики, это же уму непомрачимо! Конечно, бабы тоже за словом в карман не лезли. Но мужики... если собрать все, да напечатать - и не напечатают ведь - не поверит никто, что так могли.

А между тем, махоня -это даже не пол-веселья. Вот тятька снова взял стакан и ударил по нему.

-Козуля! Семизарядная!

И пошла...Ох, пошла. Танцевали эту козулю... Ужас. Семь танцев, все разные, каждый без остановки переходил в другой. Кружились, вертелись, скакали. И вот последняя, колхозная. Пары, отплясав, кидали барышень друг дружке.

Тут кто-то подставил ногу, кто то локоть, кто-то кулак. Тому в харю, тому в нос и загудело! Бабы вскочили на лавки и визжат, а мужики разгулялись. Праздник без драки - как церква без креста.

На печках мы ждали, когда вышибут дверь, завалят плетень и разойдутся. Тогда, наконец, наша очередь - побежим всей гурьбой подъедать.

Вопль учительницы застал нас врасплох. Он перекрыл и драку и бабий крик. Антонина Ильинична, белая, как смерть, ухватилась за деревяшку инвалида Карася, барахтавшегося на спине.

Карась этот потерял ногу в гражданку. Мужик он был незлобливый, даже добрый. Год сидел тихо, мухи не обижал. И на празднике, до поры до времени, не выступал - на культе то не разойдешься. Но лишь пошла драка, Карась начинал хохотать:

- Ну девки - хахаха - ну держитесь - хахаха - иду щупать что за год отросло!

Из девок кто ревел, а кто смеялся, а Карась только смеялся. Видать, всех перемусолил, и взялся за Антонину Ильиничну.

Учительница вопила, держась за деревяшку, а Карась, лежа на спине хохотал. Все расступились. В получившийся круг вышел тятька.

- Бесстыжий. - сказал он Карасю, а учительнице не сказал ничего.

И праздник кончился.

Утром я взяла из под подушки леденец, чтобы разглядеть его в дневном свете. Затем пошла в колхозную избу. На столах были остатки пирогов. Заходившие откусывали от них. Во дворе чинили плетень, мыли и скоблили чугунки. Я спросила за тятьку. Сказали, что он, взяв учительницу, пошел за клюквой.

Мне стало по-настоящему страшно.

И я побежала. Через деревню, Манькин луг, лошадиное кладбище. За ним было болотце, но еще не клюквенное. Клюква начиналась за Кулаковым бором. В нем жил леший, по крайней мере, все так говорили. Леший тот любил сбивать людей, путал их. Заблудиться в его лесу ничего не стоило. И вот, оказалось, я зря его боялась - есть вещи пострашнее леших. Я бежала и бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Клюквы на болоте было видимо-невидимо. Я ходила между кочек и кричала, звала. Никто не откликался.

Тогда я все поняла.

Обессилев, я упала в болото. В руке я все еще сжимала дурацкую, никому больше не нужную звездочку.

Под вечер я вернулась домой. В сенях стояли лукошки с клюквой. Вбежав в дом, я с кулаками бросилась на тятьку.

- Ты очумела? - тятька, размахнувшись, бросил меня на пол.

И только тут я заметила учительницу. Антонина Ильинична пила чай с вареньем. Я выскочила в сени.

Через дверь был слышен звонкий голос учительницы:

-Николай Лукич, какие замечательные места! Пришвинские! Спасибо! Спасибо вам, Николай Лукич!

А я давай ревить. Зарылась лицом в клюкву и не могу остановиться. "

Бабушка умолкла. Дед, расплющив бычок, вытащил последнюю сигарету и бросил пачку в огонь.

-Что с ней дальше случилось? - спросил я.

-Ничего. - Пламя спички загорелось в стеклянном глазу деда. - Арестовали зимой по доносу, и всех делов. Никто о ней и не помнит ни хуя. Только дура моя до сих пор переживает.

------------------------------------------------------




Когда я задумал этот рассказ учителя Фарбера еще не успели осудить, а когда закончил его уже выпустили.

Поэтому напишу скоренько, на злобу дня.

Спрашивают, стоит ли покупать облигации АФК Система?

Расскажу такую историю. Услышал ее от отца, а тот в свою очередь от НикНика. Это был Абалаковского призыва альпинист, повоевавший на перевалах Кавказа.

История случилась после смерти Сталина, когда балкарцы возвращались из Казахстана.

В Терсколе в то время уже стояла база отдыха МинОбороны. Заведовал ей старик Залиханов. Стариком я его называю, чтобы не путать с сыном, который был народным депутатом, сначала ВС СССР, потом ГД РФ.

Старик Залиханов был из семьи балкарских князей, правивших до революции в верховьях Баксана. Отец говорил, что прежде Залихановы были не единственными владетельными князьями в Приэльбрусье, но грамотно избавились от конкуренции во времена чисток. Так ли это, не знаю.

Старик жил в образе мудрого горца, вроде дяди Сандро. Носил бешмет и чувяки, для важных гостей надевал черкеску.

И вот как-то раз на турбазе остановился опальный уже маршал Ворошилов с челядью. Кроме него гостила еще кое-какая знать и среди них - дочка Сталина.

Вечером все собирались за одним столом. Старик Залиханов был тамадой.

Климент Ефремович долго молчал, погруженный в собственное величие. Только выпив, он разошелся. Разговор шел о Сталине. Это был уважительный разговор о великом, хоть и развенчанном вожде. И вдруг Ворошилов пошел хаять Сталина. Было это тем более удивительно, что из всех собравшихся он, пожалуй, единственный не пострадал от него. Более того он сам, как теперь известно, подписывал расстрельные списки.

Ворошилов вспомнил Царицын. Из его слов выходило, что Сталин проявил себя там, как трус и бездарь. Он вспомнил финскую. Потом оборону Москвы. Его несло. Он рассказал небылицу о том, как спас Москву, вытащив Сталина из мягкого вагона, уезжавшего в Самару.

На этом месте Аллилуева, бывшая под небольшим шафе, отвесила Ворошилову пощечину.

Залиханов вышел из столовой и, переодевшись в бешмет, оседлал мула.

- Залихан-ага - спросили его почтительно. - Куда вы?

- Когда такие люди дерутся, простому человеку нужно быть высоко в горах. - ответил старик.

Все что происходит в Лас Вегасе, остается в Лас Вегасе: (1) Мескалито. Вместо вступления.



"-Почему бы тебе не рассказать мне побольше о Мескалито, Дон Хуан?
-Нечего рассказывать.
-Послушай, наверняка есть тысячи вещей которые я должен узнать перед тем, как повстречать его.
-Нет. Думаю, тебе не нужно знать о нем ничего."


Collapse )

Дневник Михаила Кострова. Часть 2: Немецкий плен (окончание)



14-го фев. Сегодня мы читали газету, но в газете писано что мир еще не подписан и мы незнали кому вереть. А вечером я получил перьвое письмо с милой моей родины и я был не описуемо рад – этой радостной вести.

15 ф. я получил второе письмо с милой моей родины, написал ответ и этого-же дня отправил его на родину. А вечером получил еще письмо от стараго товарища и друга Н.А. Фролова. 16 ф. написал ему ответ.

с 17 по 22 ф. жизнь протекла своем порядкам. Погода была такая все время дни были ясныя, а ночи холодныя. 22 февраля  исполнилось полгода моей печальной жизни в Германии. 22-го я написал письмо на родину и этого же дня отправил.

23-го ф. я перьвой раз вышел за проволоку весь барак наш этого числа водили на прогулку с конвоирами. Т. е. снами ходили немедцкия часовыя с винтовками. Хотя и не интересна была эта прогулка под конвоем, но вседаки я несколько часов мог чувствовать себя в не проволоки. Проходили мы через не сколько хуторов и деревень, шли все больше по шессе с пениям песен под ногу, погода была очень хорошая.

Collapse )

Рождественское



7 января, долина Сарка, Трентино, Италия. Слазали 4Б и 5А за два дня.
________


Приснился сон под Рождество. Будто мы уехали из Москвы насовсем. И вот мы лазаем с Гогой где то на Аляске, сидим в палатке неделю, пургуем, и случайно выясняем, что он прожил год в Москве на той же улице, где моя первая школа. Я говорю "Дурак! Что ж ты раньше не говорил!" И мы начинаем вспоминать - а помнишь парикмахерскую на углу и лысого парикмахера, который всегда работал у окна? А помнишь гаражи, где нужно было прыгнуть с крыши на крышу через проход между двумя гаражами? А булочную, где продавали рогалики за три копейки? Гога все это помнит и между прочим говорит что те самые рогалики все еще можно купить, но не в той булочной, а в новой, которая открылась во дворе справа от школы. 

И вот я прямо с Аляски беру билеты в Москву. Прилетаю в летний день и, кажется, выходной, все разъехались, ни одной машины на улице, как в 80ые. Я доезжаю на 100ом автобусе до остановки напротив дома, где жил папа, и выхожу. Перехожу через светофор, нажимая кнопку, потом иду мимо места, где стояла когда то доска почета института, и один раз на нее повесили папу, а он об этом ничего не сказал маме, и мы шли вместе с мамой со школы в субботу (потому что только по субботам мама могла заскочить между делом, забрать меня из школы - что конечно сначала было стеснительно, но потом зато было приятно идти домой вместе), и она увидела папу на доске почета, пришла домой и задала ему головомойку: почему не рассказал? Небось деньги заплатили? А где они? А дальше я выхожу на площадь, и она снова пустая и огромная, как в далекие восьмидесятые, потому что парковку убрали. Вспоминаю как я, лет в семь или восемь, любил весной по субботам ходить сюда, смотреть как принимают в пионеры у памятника, который бабушка всегда называла "головой профессора Доуэля". Это было очень комическое зрелище, чем то похожее на пантомиму (потому что смотрел я всегда с почтительного отдаления, спрятавшись в сквере напротив). Вспоминаю как уже почти взрослым прыгал с постамента на велосипеде. Потом прохожу мимо института биофизики, где начинал работать папа, мимо кинотеатра, куда всегда бегал смотреть сеансы "детям до 16", сворачиваю налево, прохожу мимо здания, где папа преподавал, вспоминая между прочим, что совсем давно там были курсы английского, и я даже на них сходил несколько раз, и преподавала на них тетка с огромной бородавкой на носу. Потом иду через двор, где жил Леха, вспоминаю как он спас дворняжку от стаи бродячих собак, притащил домой, отстоял от мамы и потом мы ходили как то раз за город с папой от платформы 73ий километр - мы там часто ходили - и взяли с собой Леху и его кабысдоха, и это было в первый раз когда собака, родившаяся на городских помойках выбралась в лес, да еще весной, и как ей буквально снесло крышу от этого. Выхожу на угол, где парикмахерская, булочная и овощной - в него мы ходили с бабушкой и там стояли огромные железные клети с полугнилыми овощами и поэтому всегда пахло плесенью; а с бабушкой мы ходили потому что если послать меня одного, то куплю одну гниль; а одной ей тяжело сумки нести. На углу все то же, сталинский ампир с башенками, а вот напротив, за домами, в лесопарке построили огромный футбольный стадион. Иду мимо школы... Ограда совсем развалилась... Сворачиваю налево, к гаражам. В торце дома действительно новый продуктовый с комичным названием "Тонус". Покупаю в нем рогаликов за три копейки. 

Вспоминаю, что в этом доме на пятом этаже жила Ирина В, которая помогала организовывать папины поминки в институте. Наверняка она уже померла, думаю я - она старше папы на несколько лет. Но все таки поднимаюсь к ней наверх, звоню в квартиру, открывает совсем седая старушка. Я говорю: "Извините, что потревожил. Вы любите рогалики за три копейки? Их можно разрезать вдоль и намазать маслом и будет очень вкусно, но масла я не купил." Она говорит "Ну что вы, проходите, проходите, я вас очень давно ждала. Я обожаю рогалики, а масло у меня наверняка найдется."

Садимся на кухне. Я говорю: "Очень странно. Время меняет какие то места и предметы до неузнаваемости, а какие то остаются вечно и переживут нас. Вот бабушка и папа давно умерли, а рогалики стоят все те же три копейки." А она говорит: "Вы неправы. Вещи совсем не меняются, они просто раскрывают свою сущность со временем. Меняются только люди. Напишите об этом." 

И тут я проснулся и вот решил написать об этом, пока помню.

Цивозеро: 2000 километров в поисках ответа на основной вопрос национального архитектурного наследия



В 1904 году молодой художник-иллюстратор Иван Яковлевич Билибин, путешествовавший по Северу по заданию этнографического отдела Русского музея, посетил небольшой погост Цивозеро, находящийся в на правом берегу Двины в верхнем ее течении. Здесь, как он отметил в своих записках он обнаружил "чудесную шатровую колокольню 17 века". Рядом с ней стояла новая каменная и деревянные церкви. Колокольня уже не использовалась и, как с горечью отмечал Билибин "доживала свои последние дни". Билибин сделал зарисовку, которая стала одним из наиболее узнаваемых образов русского деревянного зодчества:



108 лет спустя на вокзале города Вологды встретились пять человек. Их целью было посещение колокольни в Цивозеро, простоявшей, вопреки предсказанию Билибина, последний век без каких либо серьезных реставрационных работ. Дороги за последние 100 лет стали лучше, колокольня - доступнее, но расстояния остались прежними. В дороге эти пятеро надеялись обсудить плачевное состояние немногих оставшихся памятников деревянного зодчества, возможность частного финансирования их реставрации, и приложить эти мысли вслух к одному из самых узнаваемых (любой хоть раз в жизни открывавший альбом о русском Севере видел фотографию Цивозера) памятников России.


Collapse )

Шкатулка с фотокарточками



"Фотографий то много." - шлепая калошами по дощатому полу, Анна Михайловна выходит из горницы в жилую комнату, и возвращается со старой деревянной шкатулкой. - "Бывало соберемся над ними и смотрим целыми вечерами. Какие раньше были деревни, какая жизнь, какие люди были. Вот смотри бабушки из Лучкино - уж какие замечательные бабушки были - баба Леля и баба Мая. Такие душевные, веселые, чисто ангелы. Когда Лучкино расселяли они к нам в Костино переехали доживать. А теперича и Костино нет, а бабушки давно уже на погосте лежат."


Collapse )


За бамбуковым занавесом



"- Сейчас, товарищ начальник, вы услышите сонату Моцарта, - с полнейшей безмятежностью объявил Лю.

Я был потрясен и решил, что он сошел с ума: уже несколько лет любые произведения Моцарта, впрочем, как и всех других западных композиторов тоже, в нашей стране были запрещены. Обувь у меня промокла, ноги замерзли. Меня опять пробрал до костей леденящий холод.
- А что это такое соната? – с подозрением поинтересовался староста.
- Даже не знаю, как сказать, - смятенно залепетал я. – Такая западная музыка…
В тот же миг в старосте, как и положено настоящему коммунисту, пробудилась пролетарская бдительность, и он сурово произнес:
- И как она называется, эта твоя песня?
И опять три кровавых пятнышка в его левом глазу повергли меня в страх.
- Моцарт… - в смятении пробормотал я.
- Что, Моцарт?
- Моцарт думает о председателе Мао, - пришел мне на выручку Лю.
Какая дерзость! Но она произвела должное действие: грозное лицо старосты в один миг подобрело, точно он услышал волшебное слово. Глаза его превратились в щелочки, он расплылся в благостной улыбке.
- Моцарт всегда думает о председателе Мао, – изрек он."

Дэй Сижи, Бальзак и маленькая портниха-китаяночка.

Для меня самое интересное в этом пассаже, пожалуй даже не замечательный юмор Дэя Сижи, а то что история о двух городских детях, отправленных на перевоспитание в горную деревню произошла в 1972 году.  Раскулачивание, Сталин, 50ые - это все кажется мне древней историей. Но 70ые - десятилетие когда я родился, Пинк Флойд, Боуи и Джой Дивижен. А в Китае в это время Моцарт думал о председателе Мао, а в школах из всей литературы читали цитатник Мао.

Нашел у мамы дома коробку слайдов из Китая - год примерно 1981ый-2ой, уже не Культурная революция, но еще несколько лет до Тяньаньменя и десятилетие до того как все начнут говорить об экономическом чуде. Фотографии сделаны какой-то группой американцев. В разгар холодной войны поездки в Советский Союз и Китай организованных групп из США были достаточно модной темой - ездили люди левых взглядов, и просто желающие посмотреть на экзотику. Не уверен что не бывшим в Китае эта тема будет очень интересна, но для тех кто был в современном Пекине и Шанхае некоторые фото будут смешными, а кто успел застать Пекин до того как его окончательно разрушили к Олимпиаде, будет несколько ностальгических фото.

Collapse )

Папины слайды: Кушка - ноябрь 1970, поездка по Средней Азии с лекциями от общества "Знание"


Город Кушка, 1970г

Кушка начинает коробку с надписью Средняя Азия 1971 - и я пожалуй с нее начну. Потому что место это совсем не простое: во первых - самая южная точка бывшего Российской Империи а потом Советского Союза, место, где Россия остановила свой казалось бы неудержимый бег к Индийскому оекеану, во вторых - гарнизонный город на границе с Ираном, жесткая погранзона во времена СССР, ну а в наши времена Суверенного Нейтрального Туркменистана я честно говоря боюсь подумать какие сложности надо преодолеть чтобы ее повидать.

Collapse )

Субботник - закрытие сезона



Осень - повод оглянуться назад и подсчитать цыплят, то есть проделанное за год. 7 Марта этого года после года разговоров вообщем то ни о чем (см например видео, посвященное разговорам которое сделал Саша Можаев здесь - http://www.youtube.com/watch?v=ltt39_kV_PA), кульминацией которого была встреча с Костромским губернатором, Вася высказал смелое предложение, что мол пора завязывать с разговорами и переходить к делу - а там что-нибудь да выйдет. И морозным утром 8 марта, убедившись, как опытные лагерники что за бортом не ниже -40С, мы вышли на лесоповал. Самое удивительное в том что этот трудовой подвиг получил массовую поддержку, хотя и при более благоприятных погодных условиях. За весну-лето прошло 5 субботников в которых участвовало почти 50 разных людей (и некоторые не один раз). Особенно хочется поблагодарить Костромской департамент культурного наследия и активистов Архнадзора. Кроме субботников у нас летом неделю занимались обмерами вологодские студенты-реставраторы, и две недели разбирали завалы костромские студенты (в основном участники каких то официальных молодежных движений), которые попали к нам благодаря помощи того же департамента культурного наследия. Ну и наконец у нас на зарплате работал Дима, замечательный мастер на все руки из Введенского. 

В результате за год был расчищен лес вокруг дома, собраны и складированы обвалившиеся элементы декора, разобрано больше половины мусора внутри дома. В результате долгих споров решили все таки временно снять башенку, и героическими усилиями крановщиков Чухломского автодора операция по ее демонтажу была осуществлена без потерь в живой силе и технике. Расчистили крышу, временно заделали дыры в ней рубероидом и установили новый громоотвод. Заделали все окна щитами, укрепив оконные проемы где это было необходимо.

Зимой в России, как известно зима, и никаких работ у нас не планируется. К ноябрю вологодские студенты должны закончить обработку обмеров, и потом Ваня Шикаев приступит к работе над проектом реставрации. Чтобы не было сомнений - в этом году у нас были авральные работы по консервации дома. Реставрация как таковая еще не началась. В каком виде мы будем реализовывать этот проект реставрации зависит пока от многих неизвестных - самого проекта, средств которые мы найдем на реализацию проекта и будущего дома. По прежнему рассматривается как вариант оставления его на месте, так и вывоза на одну из музейных площадок.

Из животрепещущих работ остается пожалуй несколько мелких штрихов по подготовке дома к зиме и продолжение разбора завалов внутри. В связи с этив в грядущие выходные 18-19 сентября пройдет последний в сезоне субботник. Приглашаются все желающие - поработать, пообщаться, подышать свежим чухломским воздухом. Отписывайтесь здесь или в личку.

О том, чего больше нет и никогда не будет



Эта фотография сделана на берегу Атлантиды. Там, где плывут эти красивые облака, сейчас бегут волны Илимского водохранилища. Сцена снята на спортплощадке Нижнеилимской школы. Кто не знает – село Нижнеилимск было одним из центров Илимской Пашни, самобытной страны в центре Сибири. Берега Илима были заселены казаками и беглыми крестьянами задолго до Иркутска и Усолья. Это было последнее место на пути первопроходцев на восток, где вызревала пшеница, с плодородной землей и удивительным микроклиматом: в Иркутске, на 600 километров южнее, помидоры в открытом грунте не высаживают, а по Илиму сажали. У Илимской Пашни была своя богатая история и традиции. Отсюда уходили на восток казаки Хабаров и Атласов; из Илимских удельных крепостных набирали экспедицию Витуса Беринга;  здесь были в ссылке генералы Карла ХII и вольнодумец Радищев.

С права на фотографии, с палочкой - младший брат моей бабушки Степан, а слева, в очках - его жена, учительница русского в нижнеилимской школе. Сейчас, когда ездил в Иркутск скопировал кое-какие старые фотографии.
 
Collapse )