Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ПРАЗДНИК

Рассказ и алаверды.


ПРАЗДНИК

-Сколько бы ты, дед, не ворчал, а я - за коммунизм.

Мы сидим за столом у потрескавшейся печки. При желании этот угол избы можно назвать кухней. На столе стоит банка соленых груздей, в которую мы по очереди лезем алюминиевыми ложками. Бабушка пьет чай, а дед жарит самогонку.

-Ты, старуха, не болтай. А то партбилет на стол положишь. Ельцину не сдала, мне отдашь. Коммунизьм... Не смыслишь ты ни хуя. Главное - государство. А государство - это власть. Я всегда за власть.

Один глаз у деда стеклянный, а другой - злой. Пепельница перед ним полна окурков. Когда дед затягивается, он запрокидывает голову и жмурит зрячий глаз.

-Власть, власть, что твоя власть делает?Ни-че-го!

-Власть, мать, не чтобы делать.

Дед вытаскивает "Балканскую Звезду" и чиркает спичкой.

-На улице бы покурил. С утра воняешь. Пришла с ведрами - курит. В магазин сходила - курит. Чеснок посадила - курит. Инвалид чортов.

-Ты, старуха, не пизди, а езжай за клюквой. Отвезешь ее завтра?

-Я за дверь, а ты в магазин? Размечтался одноглазый.

-Не любит она клюкву.

-Не люблю.

-Из за коммунизьма своего и не любит.

Смахнув с горлышка муху, я разлил остатки самогона.

-При чем здесь коммунизм? Расскажете?

-Она расскажет...

Дед подмигнул злым глазом. Бабушка подлила себе чая и начала:

"Ладно. Случилось это давно, еще перед войной. Жили мы на речке Вохтоме. У реки стояла церква, вокруг нее - деревни, а вокруг деревень - лес. До Судая было десять и еще двенадцать верст, а до Кологрива - сорок девять. Называлось это колхоз имени Жданова.

Жили бедно, но жили. Только при Хруще перестали там жить. Колхоз закрыли и выселили, а тем, кто не уезжал, разбили кувалдами печи и все равно выселили.

В церкве была магазея, а рядом с ней школа. Ходили туда босиком или в лаптях. Дети из дальних деревень ночевали в классах. Приносили чугунки, выставляли у печки, чтобы после уроков дежурный сварил в них похлебку.

Я ела дома. Не потому, что тятька был председателем. Просто изба наша была в ближней деревне, а жили мы вовсе не богато. Сказать прямо, беднее середняков.

Тятька в председатели не хотел. Предыдущего председателя раскулачили. Он тоже жил не богато, у нас богато вообще никто не жил. Но у него было две избы под одной крышей - зимняя и летняя, и он, как выяснилось, был троцкистом.

Тятьку выбрали, потому что он воевал в германскую, а потом видел Ленина. И еще он никогда не говорил первым. Сначала выслушает, потом выскажется.

История с клюквой приключилась в год лёта синих бабочек. Их было так много, что приходилось отмахиваться от них, как от мух. Налетавшись, они садились на лужи и умирали. Осень в тот год была сухой, удобной для уборки хлеба, а озимь взошла ровная и густая.

Из города в колхоз прислали новую учительницу.

Звали ее Антонина Ильинична. У нее был задорный голос и веснушки. Взрослым она говорила "вы", всем, даже пьющим. Она бы и детям говорила "вы", но тот, кто направил ее к нам, видимо, объяснил, что "ты" будет понятней.

Антонина Ильинична мечтала вслух. Чаще всего она мечтала о коммунизме. Из ее рассказов выходило, что при коммунизме все будет не так, как при колхозах. Избы будут строить из камня и освещать электричеством. В школу будут ездить на автомобиле, а в город - летать на аэроплане. От такого изобилия люди прекратят жить для себя и начнут жить для других. А как это жить для других? Этого она не объясняла.

Антонина Ильинична строила коммунизм через строгость. Хоть она и была обычной учительницей, прислали ее, конечно, неспроста. По крайней мере, все так думали, но вслух об этом не говорили.

Ветфельдшера она ругала за лошадей. Ведь как было? Скотина вся в колхозе. Если надо перепахать огород или отвезти что - только к фельдшеру. Он мог комиссовать лошадь на денек-другой. Кузнеца Борьку Антонина Ильинична стыдила за любовь, которую он крутил с замужними женщинами. Любовь кузнеца была вредным пережитком, и в этом с учительницей было много согласных. Сторожиху Николавну, молившуюся во вверенной ей магазее, учительница подняла на смех, потому что бог был предрассудком. А за "вольности" при уборке травы и хлеба доставалось от нее всем.

Городским этого не понять, но жизнь в деревне, если не усложнять, очень простая. Зимой - тяготы, весной и летом - хлопоты, осенью - временное изобилие. А лучшее, что есть в деревне - это праздник. Ждешь его целый год и целый год после ждешь нового.

Особенно мы, дети, всегда, начиная с конца жатвы, считали оставшиеся до праздника дни. Время это очень волнительное. Как оно будет на празднике? От того, как оно будет, зависит год.

И вот, почти в канун праздника, перед сном, в темноте, стучатся в окно трое. Тятька, выглянув, вышел на крыльцо. Что за секреты? Интересно то как! Я выскочила в сени и притаилась.

Но речь шла не о празднике. Я не видела пришедших, но узнала их по голосам - фельдшера, кузнеца и старика Ипата.

-Житья от нее нет. - начал Борька.

-Больно умная. - вторил фельдшер.

-Добра от нее не будет. А время сам знаешь какое. - подытожил Ипат.

Тятька слушал.

-Ты не смотри, что нас трое. За нами, початай, колхоз. Ты председатель, твоя власть. Сделай что-нибудь.

-Что? - Голос отца был недовольным.

-Лукич, заведи ее в лес. И греха не возьмешь, и колхозу подможешь. - выпалил кузнец.

-Тебя выбирали, тебе и вершить. - рассудительно добавил Ипат.

Пол под моими ступнями обледенел. Тятька молчал.

-Хорошо. - ответил он наконец.

Утром я не пошла в школу. Выбежав из дому, я шла тише и тише, и, не дойдя до церквы, свернула на кладбище.

В глухом углу, среди облетавших кустов, стояло надгробие с ангелом. Когда-то ангел держал в руках крест, но его выломали, чтобы поставить на другую могилу. Я с трудом разобрала замшелые буквы памятника. Помню это была девушка. Барыня, или кто-то из городских. "Схороните меня в стороне от докучных и шумных дорог" - написали у ее имени.

Сидя под ангелом, я думала об учительнице. Мне было страшно. За тятьку и так... просто страшно. Иногда я ревела.

Наконец, я увидела спешивших домой детей. Выждала, пока все разойдутся, и побрела домой. Навстречу никого, только на подходе к речке были слышны голоса. Тогда я свернула и вышла в дальний конец деревни, где снимала угол учительница. Так, вроде и не желая того, я оказалась под ее окном.

Было пасмурно, но еще светло. Учительница сидела над книжкой и жгла керосинку. Должно быть, она чтением испортила зрение. Спрятавшись в капусте, я следила за ней. Учительница перелистывала страницы. Мне стало жутко любопытно, что это за книжка. Весь страх превратился в это глупое любопытство. Завтра - нет, завтра праздник - через день-другой тятька отведет учительницу в лес. Она не знает об этом и, быть может, и не догадается даже оставшись одна. А я никогда не узнаю, что она читала перед праздником.

Я решила заглянуть ей через плечо. Для этого нужно было подлезть наверх по бревнам сруба и ухватиться за ребра наличника. И тут я с визгом поскользнулась.

Прежде чем я успела вскочить (а ноги были ватнющие), учительница выбежала в огород.

-Здравствуй, Настенька.

-Здравствуйте, Антонина Ильинична.

-А что это, Настенька, я сегодня тебя не видела?

-Тятька не пущал. Праздник, говорить.

-Ясно. А что ж ты не дома?

-Так я мимо шла, а у вас свет горить. Смотрю читаете, с интересом так читаете. Захотелося узнать про что книжка...

Антонина Ильинична рассмеялась.

-Эта книжка, Настенька, про одного очень хорошего человека. Доброго человека. Таких как он, искренних в своей доброте, считают иногда дурачками. Так бывает, когда людей плохих больше, чем хороших.

-Он, небось, с города, этот человек?

-С города - рассмеялась учительница.

-А скажите, при коммунизме, хороших будет больше, чем плохих?

-При коммунизме будут жить только хорошие люди.

-А что станет с плохими?

-Перевоспитаются или... Или просто исчезнут.

-А как это просто исчезнут?

Учительница замялась.

-Антонина Ильинична - начала было я, но осеклась.

-Что?

-Нет, ничего - заставив себя рассмеяться, я убежала.

И все таки, праздник! Он начинался вечером. Собирались в самой большой избе, в доме кулаков Архиповых. Тятька говорил, что пока Архиповых не раскулачили, тоже приходили к ним. Но теперь, когда дом стал колхозным, места было больше.

Праздник пах пирогами. Их пекли по деревне и сносили в колхозную избу, вместе с лавками и столами. Мужики садились отдельно от баб. Почему так было заведено, я не знаю. Может, чтоб бабы не оговаривали мужиков - сожрал де или выпил много. А вот детей за стол не сажали потому, что не было места. Зато на двух печках Архиповых места было с избытком. И видно с них было все.

Собрались. Одной из последних пришла учительница. Оказалось, она сделала детям леденцов. Всем, конечно не хватило, но мне досталась красная звезда на палочке.

На столах уже стояли чугунки щей, тарелки и ложки. Во главе сидел тятька. Щи дымились и пахли, но без тятькиного слова есть было нельзя. Все ждали тятьку, а он молчал.

Наконец, он встал:

- С праздником!

- С праздником! - хором отвечали столы.

-Жить нам и крепчать нам и здороветь нам! И деткам нашим! И все у нас будет, как у дедов наших!

Поначалу хлебали пустой суп. Мяса не полагалось до слова старшого. А если кто утащит, того ложкой по лбу - такой был порядок. Никто это за обиду не считал: праздник. А праздник - это доброта.

Теперь не возможно передать ту доброту, не осталось ее. Ушли те люди, хорошие люди, с одними бы ими и пожила еще. Плохих теперь больше, чем хороших, да и хорошие уже не те. А раньше доброта текла от людей, как тепло от печки, и когда они собирались в одном месте это было... Нет, мне этого не передать, а вам не понять.

Мужики подвеселялись домашним пивом из деревянных жбанов.

Тятька постучал по стакану ложкой:

- С праздником!

- С праздником! - хором отвечали столы.

- Жить нам с мясом, не костлявыми жить, а мясистыми! Здоровыми быть, чтобы пахать и сеять могли, и деток было не менее десятка!

- Товарищи! - учительница вскочила со своего места. - Разрешите поздравить вас с праздником!

Столы пялились на нее.

- Партия, направив меня сюда, на передовую борьбы за новую деревню, оказала высокое доверие! Задачи строительства колхозной деревни - это сложные, непростые задачи. Но город и село рука об руку справятся с ними. Советская власть несет людям счастье! Счастье на века! Ура, товарищи!

Столы ответили жиденько. Теперь можно было есть мясо.

Вертя в руках звездочку-леденец, я думала, что учительница - хорошая, но не понимает наших. А деревенские не понимают ее. О плохом я не думала. В праздник худа не бывает.

После супа несли картошку с бараниной. Перед мужиками ставили самогон. Граненый стакан, нолитый по образа. Какой бы ты не был мужичок - обязан свой стакан выпить. И начинался, наконец, разговор. Мужицкий разговор, непонятный нам на печке.

Между тем дело шло к веселью. Уже кипели самовары, выносили пироги. За ожиданием чая жахали вторую. Тихо, как бы задумчиво, зачиналась песня:

Хасбулат удалой,
Бедна сакля твоя
Золотою казной
Я осыплю тебя.

Пели женщины, мужики молчали. Но вот песня пошла. Баб уже не слышно, только мужики - и как они поют!

Ты уж стар, ты уж сед
Ей с тобой не житье
На заре юных лет
Ты погубишь ее.

Стены дрожали! Крыша поднималась! А мужики все пели - нет, не громче - сильнее. Песня не шла из них, она жила отдельно, питая себя тем самым добром, которое и был наш праздник.

Я глаза ей закрыл,
Утопая в слезах,
Поцелуй мой застыл
У нее на губах.

Хасбулат прогремел. Тихо стало. Помню, я подумала, что с князем все ясно. А вот Хасбулат? Если он хороший, зачем убил жену?

Но дело шло к веселью. Уже дохлебали кисели и убрали столы. В угол сели бабы с балалайками и два гармониста. Все встали в круг.

Эх, махоня! Начиналась она с подначивания. Эй, товарищ, выходи, да эй, товарищ, покажи. Выбегал первый парень. Отплясывая, он пел:

Как к деревне мы подходим телеграмму подаем,
"Убирайте бабы девок, а то всех переебем!"

И понеслась! Одни пляшут, другие в очереди. Что пели мужики, это же уму непомрачимо! Конечно, бабы тоже за словом в карман не лезли. Но мужики... если собрать все, да напечатать - и не напечатают ведь - не поверит никто, что так могли.

А между тем, махоня -это даже не пол-веселья. Вот тятька снова взял стакан и ударил по нему.

-Козуля! Семизарядная!

И пошла...Ох, пошла. Танцевали эту козулю... Ужас. Семь танцев, все разные, каждый без остановки переходил в другой. Кружились, вертелись, скакали. И вот последняя, колхозная. Пары, отплясав, кидали барышень друг дружке.

Тут кто-то подставил ногу, кто то локоть, кто-то кулак. Тому в харю, тому в нос и загудело! Бабы вскочили на лавки и визжат, а мужики разгулялись. Праздник без драки - как церква без креста.

На печках мы ждали, когда вышибут дверь, завалят плетень и разойдутся. Тогда, наконец, наша очередь - побежим всей гурьбой подъедать.

Вопль учительницы застал нас врасплох. Он перекрыл и драку и бабий крик. Антонина Ильинична, белая, как смерть, ухватилась за деревяшку инвалида Карася, барахтавшегося на спине.

Карась этот потерял ногу в гражданку. Мужик он был незлобливый, даже добрый. Год сидел тихо, мухи не обижал. И на празднике, до поры до времени, не выступал - на культе то не разойдешься. Но лишь пошла драка, Карась начинал хохотать:

- Ну девки - хахаха - ну держитесь - хахаха - иду щупать что за год отросло!

Из девок кто ревел, а кто смеялся, а Карась только смеялся. Видать, всех перемусолил, и взялся за Антонину Ильиничну.

Учительница вопила, держась за деревяшку, а Карась, лежа на спине хохотал. Все расступились. В получившийся круг вышел тятька.

- Бесстыжий. - сказал он Карасю, а учительнице не сказал ничего.

И праздник кончился.

Утром я взяла из под подушки леденец, чтобы разглядеть его в дневном свете. Затем пошла в колхозную избу. На столах были остатки пирогов. Заходившие откусывали от них. Во дворе чинили плетень, мыли и скоблили чугунки. Я спросила за тятьку. Сказали, что он, взяв учительницу, пошел за клюквой.

Мне стало по-настоящему страшно.

И я побежала. Через деревню, Манькин луг, лошадиное кладбище. За ним было болотце, но еще не клюквенное. Клюква начиналась за Кулаковым бором. В нем жил леший, по крайней мере, все так говорили. Леший тот любил сбивать людей, путал их. Заблудиться в его лесу ничего не стоило. И вот, оказалось, я зря его боялась - есть вещи пострашнее леших. Я бежала и бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Клюквы на болоте было видимо-невидимо. Я ходила между кочек и кричала, звала. Никто не откликался.

Тогда я все поняла.

Обессилев, я упала в болото. В руке я все еще сжимала дурацкую, никому больше не нужную звездочку.

Под вечер я вернулась домой. В сенях стояли лукошки с клюквой. Вбежав в дом, я с кулаками бросилась на тятьку.

- Ты очумела? - тятька, размахнувшись, бросил меня на пол.

И только тут я заметила учительницу. Антонина Ильинична пила чай с вареньем. Я выскочила в сени.

Через дверь был слышен звонкий голос учительницы:

-Николай Лукич, какие замечательные места! Пришвинские! Спасибо! Спасибо вам, Николай Лукич!

А я давай ревить. Зарылась лицом в клюкву и не могу остановиться. "

Бабушка умолкла. Дед, расплющив бычок, вытащил последнюю сигарету и бросил пачку в огонь.

-Что с ней дальше случилось? - спросил я.

-Ничего. - Пламя спички загорелось в стеклянном глазу деда. - Арестовали зимой по доносу, и всех делов. Никто о ней и не помнит ни хуя. Только дура моя до сих пор переживает.

------------------------------------------------------




Когда я задумал этот рассказ учителя Фарбера еще не успели осудить, а когда закончил его уже выпустили.

Поэтому напишу скоренько, на злобу дня.

Спрашивают, стоит ли покупать облигации АФК Система?

Расскажу такую историю. Услышал ее от отца, а тот в свою очередь от НикНика. Это был Абалаковского призыва альпинист, повоевавший на перевалах Кавказа.

История случилась после смерти Сталина, когда балкарцы возвращались из Казахстана.

В Терсколе в то время уже стояла база отдыха МинОбороны. Заведовал ей старик Залиханов. Стариком я его называю, чтобы не путать с сыном, который был народным депутатом, сначала ВС СССР, потом ГД РФ.

Старик Залиханов был из семьи балкарских князей, правивших до революции в верховьях Баксана. Отец говорил, что прежде Залихановы были не единственными владетельными князьями в Приэльбрусье, но грамотно избавились от конкуренции во времена чисток. Так ли это, не знаю.

Старик жил в образе мудрого горца, вроде дяди Сандро. Носил бешмет и чувяки, для важных гостей надевал черкеску.

И вот как-то раз на турбазе остановился опальный уже маршал Ворошилов с челядью. Кроме него гостила еще кое-какая знать и среди них - дочка Сталина.

Вечером все собирались за одним столом. Старик Залиханов был тамадой.

Климент Ефремович долго молчал, погруженный в собственное величие. Только выпив, он разошелся. Разговор шел о Сталине. Это был уважительный разговор о великом, хоть и развенчанном вожде. И вдруг Ворошилов пошел хаять Сталина. Было это тем более удивительно, что из всех собравшихся он, пожалуй, единственный не пострадал от него. Более того он сам, как теперь известно, подписывал расстрельные списки.

Ворошилов вспомнил Царицын. Из его слов выходило, что Сталин проявил себя там, как трус и бездарь. Он вспомнил финскую. Потом оборону Москвы. Его несло. Он рассказал небылицу о том, как спас Москву, вытащив Сталина из мягкого вагона, уезжавшего в Самару.

На этом месте Аллилуева, бывшая под небольшим шафе, отвесила Ворошилову пощечину.

Залиханов вышел из столовой и, переодевшись в бешмет, оседлал мула.

- Залихан-ага - спросили его почтительно. - Куда вы?

- Когда такие люди дерутся, простому человеку нужно быть высоко в горах. - ответил старик.

Старик и Озеро

СТАРИК И ОЗЕРО

(посвящается Николаю Васильевичу Сотникову)

Над гладью большого, краями затягивающегося камышом озера уснули летние облака. Их тени, словно левиафаны на старых картах, неторопливо ползут из воды на зеленые холмы дальнего берега. На вершине каждого - игрушечная, не больше спичечной головки, церковка: Никола Озерный, Рождество, Умиление, Никола Лесной и Параскева Пятница. Кружит цапля, качаются чайки и видны, далеко в озере, рыбацкие лодки.

Городок сросся с прибрежной тиной кривью проулков, набитых, как бабушкин сундук, уютной рухлядью: купеческими, с мезонином, домами; одноэтажными, но просторными, рыбацкими избами; ушедшими на два венца в землю амбарами и коптильнями. В лопухах за белым карандашом колокольни начинается тропа к деревянному кресту, врытому в древний вал на вершине Горы. От его подножия видно, как тополиными ниточками заплелись в клубок улицы: Рыбная, Озерная, Травяная, Торговая, Березовая. Сквозь сухие облачка пыли различимы зеваки, прохожие, продавцы шашлыка, покупатели кваса, церковные нищенки, стаи голубей, ворон на шпиле каланчи и дремлющий в прохладе депо пожарный расчет. А здесь, на Горе, никого. Только ветерок, перешептываясь с зарослями иван-чая, ерошит травяные седины валов.

Старик жил у берега, в доме под тремя высокими березами, крайнем по Травяной улице. Это был крепкий, высокий старик с большой белой головой. Старик был чистым и опрятным, и дом его был чистым и опрятным: замысловатый орнамент украшал кораллового цвета фасад; три выходящие на улицу окна обрамляли наличники с двуглавыми птичками; под коньком гарцевала гривастая лошадка; и вся резьба была ярко и свеже окрашена голубым. Через улицу от дома был огород, где старик выращивал необходимую зелень. С одной стороны грядки упирались в развалины монастыря, а с другой заканчивались высоким забором с калиткой, открывавшейся в ветляную тень скрипучих мостков. По весне озеро, постучав к старику, отворяло калитку, чтобы, заглянув в огород, подкормить грядки илом.

За исключением двух котов, рыжего и черного, старик жил совершенно один. Впрочем, это не тревожило его, без людей ему было даже лучше: он был глух, этот старик, и стеснялся своей глухоты.

Соседка, собравшись на базар, стучалась в окно к старику:
- "Семеныч!"
-"Ась?"
-"На базар пошла. Тебе, глухарю, купить чего?"
-"Ась?"
-"На базар я, Семеныч, за покупками"
-"Не слышу...Повтори громче."
-"Сказывают, слуховых приборов подвезли. Тебе, глухой тетере, нужны?"
-"Огурцов не бери. Своих, слава богу, девать некуда."

В жизни старика не происходило ничего примечательного, хотя обычного, назойливо-повседневного, случалось в избытке. Летнее, ослепшее от собственного блеска, солнце, не разбирая, роняло лучи и сорнякам и овощам. Пока старик полол горох, зарастал огуречник; за огуречником нужно было браться за тыквы; за тыквами шла картошка; за ней - редька, свекла и морковь. Между тем, ветлу рядом с мостками за одну ночь уронили бобры. Когда старик отремонтировал забор и распилил упавшее дерево, градинами размером с грецкий орех побило яблони и окно соседки. Вставив стекло, старик был готов передохнуть, но пора было снова полоть горох.

Старик знал, что эти заботы - друзья, преданные, настоящие, которые никогда не оставят одного и не дадут забыть о себе, но переживал, потому что они отвлекали от главного, от дела, выбранного смыслом оставшейся жизни.

С этими размышлениями старик выходил к лодке и, не отвязывая ее, закидывал с кормы удочки. Клевало в камышах редко, но котам обычно хватало. Затхлая зелень, которой пахло озеро, не была неприятна старику, она была частью жизни, большая часть которой протекла в доме на Травяной улице. Запах был памятью об ушедших людях, утраченном и (как и все потерянное) лучшем времени. Волны прошлого несли на своих гребнях неясную пену надежды. Старик, осторожничая, придерживался берега, твердой земли, которой не достигала стихия порожденных воспоминаниями чувств. Он слишком много прожил, чтобы доверять их непостоянству.

Солнечный шар мягко гас в озере, окрашивая его киноварью. Поплавок дернулся и старик аккуратно вытянул из воды рыбку с необычно яркой, в цвет заката чешуей.

-"Не из аквариума ли сбежала?" - подумал старик

Рыбка быстро открывала и закрывала рот, словно в попытке поговорить. Старику стало жалко ее. Он свернул удочки, забрал садок и направился к дому. Подлещики достались радостно урчавшим котам, а странную рыбку старик запустил в трехлитровую банку, плотно закатав крышкой, чтобы не съели. Проделав отверстия для доступа воздуха, старик удовлетворенно осмотрел свой труд и поставил на подоконник.

Наконец, можно было заняться делом. Старик достал с полки зеленую ученическую тетрадь, в которую записывал историю Городка. Он знал, что в летописях, составленных до него, были допущены определенные неточности. Их писали историки с весом и именем, люди столичные, в Городке никогда не жившие, бывшие здесь проездом, осмотревшие его мельком, из окна кареты или купе скорого. Некоторые из них были людьми честными, которые, в спешке не разобравшись в сказаниях, переврали их, а некоторые искажали намеренно, исполняя заказ. Их летописи переиначивались следующими поколения ученых, в Городок и вовсе не заглядывавших, и вот, в современных книгах смешалось все - труды, слава и добро предков стали неотличимы от темных дел. Долгом старика было внести в вопрос истории Городка столь необходимую ясность:

"Основание Города скрыто в тине времен. Доподлинно известно лишь то, что в день, когда апостол Андрей плыл на челне по озеру, Город уже стоял на своем месте, под Горой. По пути к нему святитель продирался сквозь дебри диких, населенных звериного обличья людьми, земель. Апостол поставил на нашей Горе крест и освятил рыбное торжище. Так Город воспринял веру напрямую, без посредничества чужих князей. В память о святом Андрее, храмы здесь ставятся алтарем к озеру. Пришлые монахи и церковники веками били челом о "неправильных" церквях, которые жглись государевыми людьми, сносились и перестраивались, но упрямо разворачивались к озеру. Наконец, записав жителей староверами, Город оставили в покое. А мы и есть староверы, то есть, люди, чтущие древность, воспринятую от отцов наших отцов, а ими от озера, холмов и неброского северного лета. Ибо сказано: "На что поставлены, на том и стойте, и не иначе."

Утром старик отправился на базар за кормом для рыбки. Вернувшись, он застал соседку перед порогом.

- "Ну что, душа, гуляешь? А базар-то дорожает. Как жить будем? Тебе все баловство, кошки-книжки. А корма - слышь, старый? - корма теперь золотые!"
- "Ты, Петровна, лучше напрямик, если надо чего - говори, только громко."
- "Я, Семеныч, думаю, что не дело курям моим по двору без пригляду гулять. У Николавны вчерась лиса цыпленка унесла. Николавну знаешь? Безносая, и сын алкоголик? Так я рассуждаю, лиса и ко мне заглянет, а корм дорог. Ты уж сколоти огородку, а я тебе супчика сварю. Слышишь меня? Куриного, говорю, супчика."

Бросив прикормку в банку, старик стал закатывать крышку. Рыбка занервничала, вынырнула, махнула недовольно хвостом, но старик, не обратив на нее внимания, убежал к соседке.

-------------------------------

Лето подходило к концу. Ночами старик писал, а днем копал картошку.

-"Все роешься? Форменный жук-барбажук."

Старик отложил лопату.

-"А я к тебе, Коленька, каяться. Грехов много, но главный - не могу молчать о том, что примечаю. Вот взять, для примеру, тебя. Чем ты, глухарь, занят? Истории пишешь. А я тебя насквозь вижу. Сплошное притворство. Ты присох здесь, вот и вся история. Тебе, старому хрену, одиноко, а ты дурью маешься. Что было, то прошло. Ты лучше про будущее скажи. Как зимовать? Или вот, по радио сказывали, вода кончится. И точно, глянь на озеро: зарастает, а всем хоть бы хны. То ли дело немцы - те экономят. А потом станут из звезд воду гнать, вот что хитрюги удумали, а жить они на луне будут. Небожителями, а мы здесь останемся. Положим, я скоро и так туда попаду, но, только подумай - при жизни небожительницей! А? Спутники на посылках будут, и стану тебе, старому, через них весточки слать. Но вернее, накоплю денег с пенсии и зашью дом сайдингом. Подсобишь?"

Старик молча воткнул лопату и пошел в дом. Соседка крикнула вслед:

-"Семеныч! Семеныч! Заболталась, прости старую! Но насчет сайдинга я серьезно. Хоть бы на фасад. А?"

Зайдя в дом, старик открыл окно. Достав тетрадь, он некоторое время сидел молча с закрытыми глазами:

"Ярко, спокойно и уверенно сиял, направляя сквозь утреннюю мглу рыбаков, воздвигнутый апостолом крест. В платках клубящегося тумана, белой, задумчивой в дреме и неге, невестой, являлся Город, окруженный древней зеленью холмов, прекрасный в золоте зажегших драгоценности куполов лучей, прекраснейший на целом свете. Шевелилась и шумела, разбрасывая серебро пойманных рыб, тысячеголосая толпа на пристанях рыбацкой слободы. Текла обильная людская река к торжищу, где среди лавок и часовен, коптилен и лабазов, среди пушнины, соли, заморского товара, покупали, продавали, приценивались, торговались, пели, плакали, проповедовали, галдели и хохотали в горло. Дымы торжища сливались с ладаном церквей, где в полумраке, среди тусклого мерцания свечей, среди древнего беспорядка молебнов и каждений, среди горести панихид, жил, загадочный и недоступный в своей строгости, старый, настоящий Бог. Дым, гомон, ладан и запах рыбы, смешиваясь, поднимались вверх, но, не достигнув обрывистых склонов Горы, уплывали в озеро, а над ними, чистые и недоступные, благоухали, наливая спелостью мириады яблок, княжеские сады. Под садами, за ослепительным поясом стен, среди зелени выпаса, бренчало удивительнейшее стадо озерных, питающихся лишь камышом и осокой, коров, угольно-черных, с яркой белой звездой во лбу. Со страшных, головокружительных высот над садами, из резного, волшебного в тонкости своей работы терема, щедро расточая строгость любви, правил Городом Князь. И не было в целом Городе ничего выше княжеской горницы - ничего, кроме креста, царствовавшего в небе, бесконечной лазоревой книге, понятной всем и открытой для всех."

Внезапно, старик заметил, что записывая повесть, читает ее вслух. Никто, впрочем, не внимал ему, кроме рыбки, отрешенно сдвигавшей и раздвигавшей челюсти. Старик отложил перо. Лунная дорожка протянулась к его окну через мглу озера . Старик подошел к окну и долго смотрел, вдыхая озерную горечь.

-------------------------

Лето сменило осень, принеся с собой дожди и туманы. Старик взял обыкновение стоя у окна разговаривать с рыбкой:

- "В детстве я сбежал в мореходку. Отец же хотел, чтобы я был плотником, и, поймав, вернул на место. Я стал тем, кем стал. А мог быть капитаном дальнего плавания. Тебе этого не понять, ты всю жизнь провела в этом озере. А море - это вода, у которой нету края. Она соленая как... как слезы. Ах, хорошо глядеть в глубины, где плавают огромные, никем еще не пойманные рыбы.

Но я не жалуюсь, не подумай, совсем нет. Говорят, что море - это свобода. Но свобода - это пустыня. Взгляни на этот городок, в нем все маленькое, неброское, но даже грязное, разрушенное, убогое здесь все равно уютно. Эта жизнь, которую многим не дано понять, но эта жизнь полна... не люблю громких слов, но она полна счастья. Даже в несчастье. Счастье в несчастье. Такой, понимаешь, кандибобер."

Рыбка промолчала в ответ, как, впрочем, промолчала бы любая другая рыба на ее месте. Старик потянулся за тетрадкой:

"То не грозная туча клубится за горами, то с чужедальних стран, с пестрого и раскосого юга, из полусказочной Москвы, скача на железной саранче, идет в Город война. Стонет воздух от ее стрел и наливаются реки кровью.

Двунадесять языков, пришедших с московитами, встали лагерем под Горой: татары и ногаи, сумь и емь, воть и весь, ижора и мещера, голядь, мурома и чудь заволочская. Солнце, окунувшись в марево костров, обагрило озеро. Реки ночных, смешанных с гарью, туманов вынесли на свои призрачные берега пену беспокойных снов. Расплылись буквы небесной книги, и мертвые видели сны живых, а живые - сны мертвых.

Привиделся Князю юноша в белом, опоясанный мечом. Взяв Князя за руку, ангел взошел на вершину Горы и, обведя рукой Город, спросил: "Град божий и град человечий. Что выберешь ты, Князь?" И молвив так, облобызал огненными устами.

Утром Князь собрал защитников Города чтобы сказать: "Помолимся, братья."

И Город сгорел, сгорел дотла, сгорели все, и стар и млад, сгорели церкви во имя Спасителя, во имя Николы и во имя Софии Новгородской, сгорели монастыри, высокие терема, рыбное торжище с часовнями, сушильнями и лабазами, сгорели сады и выпасы озерных коров. Лишь на самой вершине Горы, на месте поставленного апостолом креста, тлел крошечный уголек. Московский князь слез с коня, и, поднявшись сквозь пепелище, раздавил его своим железным башмаком. Тогда ангелы сошли с небес и рассмеялись трубно, а на стенах Кремля загорелись огненные письмена: "Третий Рим, а четвёртому не быть. Горе тебе, ибо в один час случится суд твой."

Вернувшись в Москву, царь собрал из всех владений старые книги, чтобы, переписав их на новый, царский, лад, сжечь.

Древний Город исчез, обернувшись, как заколдованная царевна в сказках, скромным тинистым Городком. Люди пожилые говорят, что летними вечерами, те, кто чист сердцем, могут увидеть, как колышется в озере отражение старого Города и сияет в нем, как и прежде, крест на Горе. А рыбаки рассказывают о золоте Князя, блестящем в глубине, о загубленных им душах, ведь клад этот - искушение, что никогда не достанется человеку алчному."

Старик вздохнул и отложил тетрадку.

"А мне тот клад без надобности... Что тут сделаешь? Ни-че-го. Такая уж у нас история. И где искать в ней ключи от бездны?" - обратился он к рыбке, покорно кивнувшей в ответ.

В окно постучали: "Семеныч! Помнишь разбитое корыто? Я глянула - так оно и не битое вовсе, так, раскололось маленько, но само крепкое, корыто мое. Почини, а за мной, Семеныч, не зарастет. Полвека соседями, сочтемся. А, Семеныч?"

-"Сейчас."

Старик подошел к окну. В сгущавшихся сумерках руина монастыря была чернильной кляксой среди мутных желтых огней, мерцавших в озере. Кружились призрачные, не по сезону ранние снежинки и жалобно кричала от холода какая-то птица. Кошки подкравшись, потерлись и вспрыгнули на подоконник. Старик придвинул стул, чтобы сесть рядом. Рыбка, открыв, будто в удивлении, рот, задумчиво шевелила хвостом. У каждого были свои, грустные размышления, а грусть имеет свойство легко переливаться из сердца в сердце, отчего всем им казалось, что они понимают мысли друг друга.

Внимательный прохожий смог бы различить в окошке под резной двуглавой птичкой семерых: двух кошек, старика, золотую рыбку и три так и не высказанных желания. Но прохожие грелись по домам и даже соседка, передумав, больше не беспокоила в тот вечер.

ДВЕ ЛОЖКИ

Две ложки. Одна найдена на чердаке заброшенного дома, другая куплена в музее Хохломы. О музее пару слов после, а пока о ложках. Обе изготовлены в городе Семенов или его окрестностях с интервалом лет 70-80. До революции Семенов снабжал деревянной посудой страну: в предвоенном 1913 году там были изготовлены умопомрачительные 170 миллионов ложек, изрядное количество которых было расписано под Хохлому - красным и черным по золотому фону. Кстати, сейчас почему-то считается, что хохломская роспись - это тип узора, цветочно-ягодный мотив. А исторически Хохлома - это умение создавать эффект "позолоты" по дереву путем обжига в печи изделия, покрытого специальным составом на основе масла и оловянного порошка.
Collapse )

ФЕЛЬДШЕР ЗВЕРЕВ


Деревня почти брошенная, летом один мужичок копается, зимой никого, а изба знатная, лет сто пятьдесят, жалко отживает...осторожнее, гвозди! куртку не порви, а здесь лестница прогнила, аккуратнее надо... есть фонарик? давай посмотрим... печка разбита, но пол целый... кровать отличная... резная... керосинки... напитки забытых предков... русская, русская, пшеничная... ром кубинский - эстеты, однако...  сундучок... рамки от сот... чайничек с отбитым носом... кузнецов? кузнецов, кто еще... а вот здесь осторожно, не наступи, не наступи говорю, нет, не просто бумаги, это жизнь, чья то жизнь, просто жизнь, кого то, кого давно уже нет, жил человек, работал в колхозе, может воевал, а может не успел, а теперь его жизнь скомкали и бросили на пол, чтобы ее потихоньку догрызали мыши...посвети ? что-то про лошадей... похоже ветфельдшер...фамилия Зверев... амбулаторный журнал за 1952 год...Сталин еще жив...ага, лошади из леспромхоза...тут в войну начали лес валить для победы, да так с тех пор и продолжают... сначала возили на подводах, а потом уже молевой сплав...мокрец... понос... общая слабость и истощение... общая слабость... общая слабость и истощение... в войну здесь ужас был, ты не представляешь... мужики на фронте, бабы и лес валят, и зерно сдают, а по ночам варят в чугунках лебеду детям... истории... сколько наслушался... как лишних детей в лес отводили... и после войны тут еще несколько лет подголадывали... вот и лошади, смотрю, не выдерживают... общая слабость, истощение... освобождение от работ с 12 до 20ого... а людей, интересно освобождали?... это еще трудодни... стране нужен лес на стройки коммунизма...а в это время где-то в казахских степях из костромского лафета сколачивают пустой городок чтобы шандарахнуть по нему ракетным двигателем Сталина...мы на зависть всем буржуям... Блок, интересно, это предвидел?... где разноликие народы из края в край из дола в дол ведут ночные хороводы под заревом горящих сел...
Collapse )

Великая Крестьянская Война: Политовское восстание

Первого числа января нового, 1918 года в далеком северном селе Ильинское-Кокоринское (теперь село Ильинское Октябрьского р-на Костромской области) священник Владимир Александрович Образцов снял с полки книжного шкафа старый, переплетенный кожей и пожелтевший от времени гроссбух, в котором на протяжении сотни лет настоятели Ильинского храма вели летопись прихода, чтобы сделать следующую запись:

1917 год был самый тяжелый и печальный год для Российского Государства. Тяжесть, которую никто не ожидал, началась с 27 февраля, когда императором Николаем II был подписан манифест об отречении его от Всероссийского престола. Россия была объявлена республикой, и управление государством перешло в руки временно выбранного самим народом правительства, впредь до Учредительного Собрания. Народ с нетерпением ждал этого собрания, но, к сожалению, так и не дождался в сем году. Главной причиной было разделение народа на враждебные партии, из которых каждая защищала свои права и желала провести как можно больше своих сторонников. Особенно сильны были две партии: большевиков и буржуазная. В первую входили войска, особенно тыловые, рабочий класс и разного рода пролетарии (беднота), защищавшие свободу и равенство всех без различия положения. Вторую партию составлял ученый класс населения, разного рода чиновники и помещики, к этой же партии примыкало и духовенство. Эта партия, в свою очередь, не отрицала свободы и равенства, а только требовала, чтобы проводилась свобода и равенство на законном основании, а не захватническим образом. как хотят сделать большевики. Благодаря таким враждебным отношениям партий, водворилось на Руси самовластие и насилие, а вместе с ним и анархия - безначалие. Уездные и волостные комитеты не в силах были удержать разного рода бесчинства и грабежи с разбоем, а этому еще много помогло и то. что лица, выбранные во временное правительство, все были арестованы и посажены в крепость, так что власть захватным образом перешла в руки большевиков. Последние, почувствовав в себе силу власти, стали производить разного рода грабежи и погромы у помещиков и состоятельных лиц. Духовенство и более благоразумный народ не смели поднять своего голоса против разбушевавшейся вольницы - молодежи, только приходилось с грустью и болью переносить все то. что творится на матушке Руси.

Благодаря такой разрухе и безначалию, дело дошло, в конце концов, до междоусобной войны, в которой погибло и пострадало много народу, и совершенно невинных людей, как например. женщин и детей. Дерзость и нахальство большевиков дошло, наконец, до крайних пределов, так что они совершенно потеряли совесть и забыли бога, как это можно заключить из того, что не пощадили в междоусобной борьбе и святынь Кремля, города Москвы, в котором повредили и изуродовали много храмов, пуская в них снаряды и бомбы. Многие соседние народы Российского государства, как-то: Кавказ, Украина, Финляндия, видя полнейшую анархию в России, и во избежание разного рода насилий и бесчинств, устраивыемых большевистской партией, сочли за лучшее отделиться от Российского государства, объявив автономию самоуправления.

Благодаря разрухе и анархии во всем был страшный застой и неурядица.  Необходимых продуктов в больших городах, да и вообще в городах, было мало, и выдавались они по карточкам из продовольственных комитетов и потребительских лавок. Закупа сырья и продажи почти не было, так как все опасались нападения со стороны хулиганов, производивших обыски и описи запасов товара, прикрываясь как бы распоряжениями правительства. Товаров в лавках совсем не было, а какие и были, то цены на них, особенно на мануфактуру, были большими и недоступными. Цены на хлеб были страшно высокими. так пуд ржаной муки продавался от 15 до 20 рублей и то в недостаточном количестве. Народ более благоразумный все это видел, вздыхал, но не знал, как поправить дело к порядку, ибо нет настоящего руководителя, и потому с нетерпением ждал. но так и не дождался, когда соберется Учредительное собрание - хозяин русского государства.

Времена описываемого года были, в общем. благоприятны для сельского хозяйства. Урожаи травы и хлеба были, можно назвать, вполне удовлетворительными. а местами хорошими. лето, хотя и было грозовое, но без градобитий. Осень была весьма благоприятна для уборки хлеба и роста озимых. Озимь взошла ровная и густая, и вся надежда на весну, если она будет благоприятная, тогда можно ждать хорошего урожая.

Народанаселения в приходе в 1917 году числилось мужчин 2323 человека и женского пола 2434, а обоего пола 4757 человек. Родилось детей мужского пола 88, женского 67, обоего пола 155 человек. Браков было 11. Умерло обоего пола 134 человека. Летописец священник Владимир Образцов.
Collapse )

Большое новогоднее путешествие: Ветлуга


В городе Ветлуге падает снег. Деревянные дома как антикварная мебель, проложенная поролоном к переезду. Все происходит тихо и мягко. Хочется упасть в Ветлугу, как в перину, нежиться и видеть сны.

В краеведческом музее экспонируется чучело фламинго с отрубленной головой. Табличка сообщает, что фламинго - зверь для заволжских лесов редкий, изловлен местным охотником Малышевым. Смотрительница доверительно рассказывает, что добыт и таксидермирован этот экспонат в Туркестане ветлугаем, следопытом, и соратником лучшего друга Дерсу Узала Арсеньевым.  "Но потом у нашего знаменитого соотечественника были проблемы с советской властью и об этом факте долгое время не вспоминали."

Рядом с фламинго - двухголовый теленок и ягненок о двух мордах. Под стеклом - муляж метеорита "Ветлуга", упавшего на двор леснику Иванову. Лесник использовал его в качестве народного средства от мужских болезней. Прикладываться к метеориту приходили из соседних уездов. От греха подальше смотрительница музея прибрала небесный камень, но местных мужиков было не удержать. На экскурсию стали ходить как на процедуры: говорят, камень  действовал и через стекло витрины. Наконец, посланца космического разума "забрали в академию", оставив вместо него бесполезный муляж.

Этажом выше - огромная ваза эпохи Мин и несколько потешных пушек и мортир. "Экспонаты из дворянских усадеб ветлужского уезда." Оттуда же и шифоньер красного дерева с ростовым рельефом автора "Кому на Руси жить хорошо" Некрасова в окружении крохотных бюстиков Пушкина и Гоголя. Рядом - стенд посвященный обострению классовой борьбы. Фотографии революционных матросов, утопленных в Ветлуге мятежными белогвардейцами. Фотографии мятежных белогвардейцев. Фотографии кирпичной трубы ликеро-водочного завода (сохранилась, но завод простаивает), у которой расстреляли мятежных белогвардейцев. В овале - портрет начальника карательного отряда ЧК Розенблюма, ликвидировавшего белогвардейский мятеж в Ветлуге.

Стенд, посвященный создателю Ветлужского краеведческого музея, оклеветанному в 1937 году. В запасниках музея органами ОГПУ был обнаружен портрет государя-императора. Директору за создание контрреволюционной ячейки и шпионаж в пользу английской и польских разведок дали высшую меру, ведущие сотрудники отделались десяточками; впоследствии реабилитированы.

За стенкой - красочный пейзаж с телятами и пионерами. Груженные крестьянами телеги уходят за горизонт светлого социалистического будущего. Из угла шедевры соцреализма угрюмо изучает скульптурный портрет ветлугозавра, земноводного чудища, в эпоху, предшествующую историческому материализму, населявшего хвощи и папортники заволжских чащоб .

Как в капсуле времени, под снегом Ветлуги надежно хранятся забытые тайны далеких веков. Найдется ли исследователь, который расшифрует их?
Collapse )

Большое новогоднее путешествие: Терема



1. Терем крестьянина-отходника И.И. Поляшова в деревне Погорелово, Костромская область, 1903г

Всех с Новым годом! Кому теремов-теремочков? Теремков кому? С пылу с жару, на полтину - пара. Я приехал c севера на ходячем дереве, видел йети в кабинете, в Вохме был, в Ветлуге. прорвался через вьюгу. Привез вам теремков и Потехинских стишков.
Collapse )


Еще немного осколков



Кладовая в Погорелово


Печник в сельсовете молчун. Такой человек – пол часа с ним проговоришь, а он в ответ три слова скажет. Привела нас к нему баба Зина. Она наоборот говорунья, болтает без умолку.

Перед избой печника огород, буйно заросший хреном. Баба Зина вбежала в сени, дверь на распашку, кричит в ее чрево: “Вить, а Вить? Вить! Выходи старый! Выйдешь или нет, окаянная сила? Печку у нас в бане кто делать будет?”

Наконец на крыльце появляется печник, сухой, лысый мужик, с папиросой во рту и рельефным лбом греческого мыслителя под клетчатой кепкой. Движения его медленные и осторожные. Медленно щурится, медленно моргает, медленно фокусирует взгляд на нас.

“Вить, я вот к тебе ребят привела. Им печка нужна – слышишь, печка. Избу мою старую помнишь? Вот они купили. Печка, говорят, коптит. Русскую мою понишь? Ты ж ее и перебирал.”

“Печка?”

“Русская. В Филине у меня. Я им избу продала, а печка теперь коптит.”

“Так… далеко это.”

Collapse )



Не читайте советских газет перед едой

Почитал за завтраком вместо Ведомостей советской прессы - завалялась пачка "Сельской Жизни" времен развитого Брежнева. Ну там, где под бурные и продолжительные аплодисменты, переходящие в овации тов. Брежнев поздравляет свежепереименованную Пол Потом Кампучию с вступлением на путь демократического развития.
Ну так вот. Самое удивительное в том что эти газеты содержат в себе массу совершенно подрывной для Советского строя информации по которой любой человек мог сделать неутешительные выводы.
Вот например газета хвастается что в 1977 году произведено
Телевизоров 7 млн
Холодильников 5.5 млн
Стиральных машин 3.5млн
Легковых авто 1.2 млн
В СССР тогда жило 260 миллионов, то есть было примерно 75 миллионов домохозяйств.
Легко посчитать, что советская семья могла рассчитывать поменять свой единственный телевизор раз в 11 лет. На самом деле на тот момент у многих еще не было и первого телевизора - ну им надо было постоять маленько в очереди, лет 5. Теперь подключаю память. Телевизоры и вправду были дефицитом и были дороги. Гордость отечественной электроники телевизор Рубин стоил рублей 600 (три зарплаты) и ломался постоянно кормя орды мастеров по ремонту. У нас дома была черно-белая Чайка, которая была хороша тем что никогда не ломалась, если исключить то что в ней постоянно перегорали предохранители. Лет в 7 я знал как их менять. Но нужен был еще телевизор на дачу... Единственным доступным барахлом были маленькие телевизоры - Юность кажется? Вообщем с диагональю 30см... И тоже ясен пень черно-белые. Я на таком смотрел чемпионат мира 1986 года. И у меня собиралось человек 5 ребят потому что не у всех на даче были телевизоры.
Одним словом, вооружившись калькулятором МК или за его отсутствием бумагой в клеточку, и учтя приведенный в той же СЖ темп роста производства телевизоров 3проц в год, любой советский гражданин мог сделать выводы о том, что дефицит на телевизоры продолжится минимум следующие 20 лет его жизни. Вообщем он и продолжался бы, если бы СССР не рухнул и страну не заполонили дешевые собранные в Азии телевизоры.
Холодильники - тут не смотря на то, что статистика более удручающая ситуация была много лучше. Советский холодильник ломался редко и легко служил 20 и больше лет. На даче у нас стояло что то произведенное еще в начале 60ых. Ну пахло немного затхло, резина вдоль двери вся потрескалась и закрывался он плохо, а в морозилке очень быстро намерзал лед потому что она тоже не закрывалась, но холод он давал. Вообщем тут отечественная промышленность справлялась, холод у всех был и дефицита по крайней мере в Москве на холодильники не было (но где то верно был? Расскажите).
Стиральные машины - тут все понятно. Стиральных машин в СССР не было.  Когда я родился достали с огромным трудом маленькую переносную стирать пеленки (памперсов тоже ведь не было), потом ей почти и не пользовались потому что постирать вручную было не сложнее - машина была маленькая и перестирать на всю семью это несколько загрузок. Были Вятка-автоматы которые у тех немногих из моих друзей у кого они были пахли ужасно затхло и ломались постоянно. А так при работающих родителях стирка была уделом бабушек. Которая я помню меня нещадно ругала когда я прибегал домой грязный по уши.
По автомобилям - тут все понятно. Для сравнения в одной России сейчас производится полтора миллиона, всего продается три млн новых и ввозится еще несколько сот тысяч подержанных. За автомобилями стояли очереди на несколько лет - от предприятий, от обществ ветеранов итд. Автомобиль был веской и зримой реализацией советской мечты. Отстоял 3 года, растолкал конкурентов локтями - жизнь удалась (и резко поменялась, потому что не заниматься им а просто доливать масла и ездить каждые 10 тыс на ТО - этой опции не было). Вторичный рынок тогда вообще только начинался.
Про тонны чугуна и аммиачных удобрений не буду - это цифры, которые простому советскому гражданину с карандашом и бумажкой мало чего говорили. Но взять колонку из Сельской Жизни и перевести ее из скупых цифр в реалии собственной жизни мог каждый.  Интересно, что никто так не делал. Я помню много открыто  или завуалировано антисоветских дискуссий, но не помню ни разу чтобы кто нибудь взял советскую газету в руки перемножил и поделил и сказал бы - да эта жопа с дефицитом всего будет вечно. Интересно, почему?

Чухлома, Галич, Солигалич: лики ушедшего


Сестры Фелицата, Мелитина и Калисфена Горчаковы.
Чухлома, Фотография Перепелкина, 1880ые годы



Вдогонку к предыдущему посту. Каждый раз, когда я попадаю в уездные города, со скромными деревянными домиками с резьбой, наличниками, мезонинами, иногда еще крепкими, но в основном уже покосившимися, облезлыми, иногда заброшенными, похожими на немощных больных стариков, я пытаюсь представить как выглядели эти дома в годы их юности, свежевыкрашенные, с аккуратно подстриженными кустами в палисаднике - там где сейчас стоят старые, дуплистые и тоже уже гнилые деревья, с качелями в тенистом садике за домом... А люди? Кто жил в этих домиках, кто построил их, кто были их первые хозяева? Томные барышни в платьях с накрахмаленными юбками, дожигающие остатки уже давно ушедшей роскоши мелкопоместные помещики, оборотистые купцы с длинными пышными бородами, кожевенники, лесопромышленники, мельники, столяры, маляры, портные, пекари, торговцы, вышедшие в люди крестьяне. Скоро, совсем скоро их всех унесут в прошлое воды нового времени... Дома отберут или уплотнят, кто-то уедет, кто-то погибнет на войне, кто-то по ложному допросу поедет строить канал имени Москвы, кто то будет тихо доживать свой век в маленьком райцентре, ходить на первомайские демонстрации и вспоминать уютный тенистый садик, качели и бабушкино платье с кринолином.

Под катом предлагаю попытку населить Чухлому и Солигалич их обитателями конца 19 - начала 20ого века. Все фотографии взяты с сайта
http://www.rusalbom.ru/, в котором собрано огромное количество семейных фотографий выложенных участниками проекта. Разрешения выложивших родственников не спрашивал (ибо их много, а фотографии все равно в публичном доступе и ищутся по географическим местам). Если кто против использования фотографий - напишите.

Фотографий очень много, потому что в одной Чухломе было как минимум три фотоателье - Июдина, Перепелкина, и еще одного фотографа - да что в Чухломе - в селе Корцово Солигаличского уезда было тогда ателье.

Collapse )