Старик и Озеро

СТАРИК И ОЗЕРО

(посвящается Николаю Васильевичу Сотникову)

Над гладью большого, краями затягивающегося камышом озера уснули летние облака. Их тени, словно левиафаны на старых картах, неторопливо ползут из воды на зеленые холмы дальнего берега. На вершине каждого - игрушечная, не больше спичечной головки, церковка: Никола Озерный, Рождество, Умиление, Никола Лесной и Параскева Пятница. Кружит цапля, качаются чайки и видны, далеко в озере, рыбацкие лодки.

Городок сросся с прибрежной тиной кривью проулков, набитых, как бабушкин сундук, уютной рухлядью: купеческими, с мезонином, домами; одноэтажными, но просторными, рыбацкими избами; ушедшими на два венца в землю амбарами и коптильнями. В лопухах за белым карандашом колокольни начинается тропа к деревянному кресту, врытому в древний вал на вершине Горы. От его подножия видно, как тополиными ниточками заплелись в клубок улицы: Рыбная, Озерная, Травяная, Торговая, Березовая. Сквозь сухие облачка пыли различимы зеваки, прохожие, продавцы шашлыка, покупатели кваса, церковные нищенки, стаи голубей, ворон на шпиле каланчи и дремлющий в прохладе депо пожарный расчет. А здесь, на Горе, никого. Только ветерок, перешептываясь с зарослями иван-чая, ерошит травяные седины валов.

Старик жил у берега, в доме под тремя высокими березами, крайнем по Травяной улице. Это был крепкий, высокий старик с большой белой головой. Старик был чистым и опрятным, и дом его был чистым и опрятным: замысловатый орнамент украшал кораллового цвета фасад; три выходящие на улицу окна обрамляли наличники с двуглавыми птичками; под коньком гарцевала гривастая лошадка; и вся резьба была ярко и свеже окрашена голубым. Через улицу от дома был огород, где старик выращивал необходимую зелень. С одной стороны грядки упирались в развалины монастыря, а с другой заканчивались высоким забором с калиткой, открывавшейся в ветляную тень скрипучих мостков. По весне озеро, постучав к старику, отворяло калитку, чтобы, заглянув в огород, подкормить грядки илом.

За исключением двух котов, рыжего и черного, старик жил совершенно один. Впрочем, это не тревожило его, без людей ему было даже лучше: он был глух, этот старик, и стеснялся своей глухоты.

Соседка, собравшись на базар, стучалась в окно к старику:
- "Семеныч!"
-"Ась?"
-"На базар пошла. Тебе, глухарю, купить чего?"
-"Ась?"
-"На базар я, Семеныч, за покупками"
-"Не слышу...Повтори громче."
-"Сказывают, слуховых приборов подвезли. Тебе, глухой тетере, нужны?"
-"Огурцов не бери. Своих, слава богу, девать некуда."

В жизни старика не происходило ничего примечательного, хотя обычного, назойливо-повседневного, случалось в избытке. Летнее, ослепшее от собственного блеска, солнце, не разбирая, роняло лучи и сорнякам и овощам. Пока старик полол горох, зарастал огуречник; за огуречником нужно было браться за тыквы; за тыквами шла картошка; за ней - редька, свекла и морковь. Между тем, ветлу рядом с мостками за одну ночь уронили бобры. Когда старик отремонтировал забор и распилил упавшее дерево, градинами размером с грецкий орех побило яблони и окно соседки. Вставив стекло, старик был готов передохнуть, но пора было снова полоть горох.

Старик знал, что эти заботы - друзья, преданные, настоящие, которые никогда не оставят одного и не дадут забыть о себе, но переживал, потому что они отвлекали от главного, от дела, выбранного смыслом оставшейся жизни.

С этими размышлениями старик выходил к лодке и, не отвязывая ее, закидывал с кормы удочки. Клевало в камышах редко, но котам обычно хватало. Затхлая зелень, которой пахло озеро, не была неприятна старику, она была частью жизни, большая часть которой протекла в доме на Травяной улице. Запах был памятью об ушедших людях, утраченном и (как и все потерянное) лучшем времени. Волны прошлого несли на своих гребнях неясную пену надежды. Старик, осторожничая, придерживался берега, твердой земли, которой не достигала стихия порожденных воспоминаниями чувств. Он слишком много прожил, чтобы доверять их непостоянству.

Солнечный шар мягко гас в озере, окрашивая его киноварью. Поплавок дернулся и старик аккуратно вытянул из воды рыбку с необычно яркой, в цвет заката чешуей.

-"Не из аквариума ли сбежала?" - подумал старик

Рыбка быстро открывала и закрывала рот, словно в попытке поговорить. Старику стало жалко ее. Он свернул удочки, забрал садок и направился к дому. Подлещики достались радостно урчавшим котам, а странную рыбку старик запустил в трехлитровую банку, плотно закатав крышкой, чтобы не съели. Проделав отверстия для доступа воздуха, старик удовлетворенно осмотрел свой труд и поставил на подоконник.

Наконец, можно было заняться делом. Старик достал с полки зеленую ученическую тетрадь, в которую записывал историю Городка. Он знал, что в летописях, составленных до него, были допущены определенные неточности. Их писали историки с весом и именем, люди столичные, в Городке никогда не жившие, бывшие здесь проездом, осмотревшие его мельком, из окна кареты или купе скорого. Некоторые из них были людьми честными, которые, в спешке не разобравшись в сказаниях, переврали их, а некоторые искажали намеренно, исполняя заказ. Их летописи переиначивались следующими поколения ученых, в Городок и вовсе не заглядывавших, и вот, в современных книгах смешалось все - труды, слава и добро предков стали неотличимы от темных дел. Долгом старика было внести в вопрос истории Городка столь необходимую ясность:

"Основание Города скрыто в тине времен. Доподлинно известно лишь то, что в день, когда апостол Андрей плыл на челне по озеру, Город уже стоял на своем месте, под Горой. По пути к нему святитель продирался сквозь дебри диких, населенных звериного обличья людьми, земель. Апостол поставил на нашей Горе крест и освятил рыбное торжище. Так Город воспринял веру напрямую, без посредничества чужих князей. В память о святом Андрее, храмы здесь ставятся алтарем к озеру. Пришлые монахи и церковники веками били челом о "неправильных" церквях, которые жглись государевыми людьми, сносились и перестраивались, но упрямо разворачивались к озеру. Наконец, записав жителей староверами, Город оставили в покое. А мы и есть староверы, то есть, люди, чтущие древность, воспринятую от отцов наших отцов, а ими от озера, холмов и неброского северного лета. Ибо сказано: "На что поставлены, на том и стойте, и не иначе."

Утром старик отправился на базар за кормом для рыбки. Вернувшись, он застал соседку перед порогом.

- "Ну что, душа, гуляешь? А базар-то дорожает. Как жить будем? Тебе все баловство, кошки-книжки. А корма - слышь, старый? - корма теперь золотые!"
- "Ты, Петровна, лучше напрямик, если надо чего - говори, только громко."
- "Я, Семеныч, думаю, что не дело курям моим по двору без пригляду гулять. У Николавны вчерась лиса цыпленка унесла. Николавну знаешь? Безносая, и сын алкоголик? Так я рассуждаю, лиса и ко мне заглянет, а корм дорог. Ты уж сколоти огородку, а я тебе супчика сварю. Слышишь меня? Куриного, говорю, супчика."

Бросив прикормку в банку, старик стал закатывать крышку. Рыбка занервничала, вынырнула, махнула недовольно хвостом, но старик, не обратив на нее внимания, убежал к соседке.

-------------------------------

Лето подходило к концу. Ночами старик писал, а днем копал картошку.

-"Все роешься? Форменный жук-барбажук."

Старик отложил лопату.

-"А я к тебе, Коленька, каяться. Грехов много, но главный - не могу молчать о том, что примечаю. Вот взять, для примеру, тебя. Чем ты, глухарь, занят? Истории пишешь. А я тебя насквозь вижу. Сплошное притворство. Ты присох здесь, вот и вся история. Тебе, старому хрену, одиноко, а ты дурью маешься. Что было, то прошло. Ты лучше про будущее скажи. Как зимовать? Или вот, по радио сказывали, вода кончится. И точно, глянь на озеро: зарастает, а всем хоть бы хны. То ли дело немцы - те экономят. А потом станут из звезд воду гнать, вот что хитрюги удумали, а жить они на луне будут. Небожителями, а мы здесь останемся. Положим, я скоро и так туда попаду, но, только подумай - при жизни небожительницей! А? Спутники на посылках будут, и стану тебе, старому, через них весточки слать. Но вернее, накоплю денег с пенсии и зашью дом сайдингом. Подсобишь?"

Старик молча воткнул лопату и пошел в дом. Соседка крикнула вслед:

-"Семеныч! Семеныч! Заболталась, прости старую! Но насчет сайдинга я серьезно. Хоть бы на фасад. А?"

Зайдя в дом, старик открыл окно. Достав тетрадь, он некоторое время сидел молча с закрытыми глазами:

"Ярко, спокойно и уверенно сиял, направляя сквозь утреннюю мглу рыбаков, воздвигнутый апостолом крест. В платках клубящегося тумана, белой, задумчивой в дреме и неге, невестой, являлся Город, окруженный древней зеленью холмов, прекрасный в золоте зажегших драгоценности куполов лучей, прекраснейший на целом свете. Шевелилась и шумела, разбрасывая серебро пойманных рыб, тысячеголосая толпа на пристанях рыбацкой слободы. Текла обильная людская река к торжищу, где среди лавок и часовен, коптилен и лабазов, среди пушнины, соли, заморского товара, покупали, продавали, приценивались, торговались, пели, плакали, проповедовали, галдели и хохотали в горло. Дымы торжища сливались с ладаном церквей, где в полумраке, среди тусклого мерцания свечей, среди древнего беспорядка молебнов и каждений, среди горести панихид, жил, загадочный и недоступный в своей строгости, старый, настоящий Бог. Дым, гомон, ладан и запах рыбы, смешиваясь, поднимались вверх, но, не достигнув обрывистых склонов Горы, уплывали в озеро, а над ними, чистые и недоступные, благоухали, наливая спелостью мириады яблок, княжеские сады. Под садами, за ослепительным поясом стен, среди зелени выпаса, бренчало удивительнейшее стадо озерных, питающихся лишь камышом и осокой, коров, угольно-черных, с яркой белой звездой во лбу. Со страшных, головокружительных высот над садами, из резного, волшебного в тонкости своей работы терема, щедро расточая строгость любви, правил Городом Князь. И не было в целом Городе ничего выше княжеской горницы - ничего, кроме креста, царствовавшего в небе, бесконечной лазоревой книге, понятной всем и открытой для всех."

Внезапно, старик заметил, что записывая повесть, читает ее вслух. Никто, впрочем, не внимал ему, кроме рыбки, отрешенно сдвигавшей и раздвигавшей челюсти. Старик отложил перо. Лунная дорожка протянулась к его окну через мглу озера . Старик подошел к окну и долго смотрел, вдыхая озерную горечь.

-------------------------

Лето сменило осень, принеся с собой дожди и туманы. Старик взял обыкновение стоя у окна разговаривать с рыбкой:

- "В детстве я сбежал в мореходку. Отец же хотел, чтобы я был плотником, и, поймав, вернул на место. Я стал тем, кем стал. А мог быть капитаном дальнего плавания. Тебе этого не понять, ты всю жизнь провела в этом озере. А море - это вода, у которой нету края. Она соленая как... как слезы. Ах, хорошо глядеть в глубины, где плавают огромные, никем еще не пойманные рыбы.

Но я не жалуюсь, не подумай, совсем нет. Говорят, что море - это свобода. Но свобода - это пустыня. Взгляни на этот городок, в нем все маленькое, неброское, но даже грязное, разрушенное, убогое здесь все равно уютно. Эта жизнь, которую многим не дано понять, но эта жизнь полна... не люблю громких слов, но она полна счастья. Даже в несчастье. Счастье в несчастье. Такой, понимаешь, кандибобер."

Рыбка промолчала в ответ, как, впрочем, промолчала бы любая другая рыба на ее месте. Старик потянулся за тетрадкой:

"То не грозная туча клубится за горами, то с чужедальних стран, с пестрого и раскосого юга, из полусказочной Москвы, скача на железной саранче, идет в Город война. Стонет воздух от ее стрел и наливаются реки кровью.

Двунадесять языков, пришедших с московитами, встали лагерем под Горой: татары и ногаи, сумь и емь, воть и весь, ижора и мещера, голядь, мурома и чудь заволочская. Солнце, окунувшись в марево костров, обагрило озеро. Реки ночных, смешанных с гарью, туманов вынесли на свои призрачные берега пену беспокойных снов. Расплылись буквы небесной книги, и мертвые видели сны живых, а живые - сны мертвых.

Привиделся Князю юноша в белом, опоясанный мечом. Взяв Князя за руку, ангел взошел на вершину Горы и, обведя рукой Город, спросил: "Град божий и град человечий. Что выберешь ты, Князь?" И молвив так, облобызал огненными устами.

Утром Князь собрал защитников Города чтобы сказать: "Помолимся, братья."

И Город сгорел, сгорел дотла, сгорели все, и стар и млад, сгорели церкви во имя Спасителя, во имя Николы и во имя Софии Новгородской, сгорели монастыри, высокие терема, рыбное торжище с часовнями, сушильнями и лабазами, сгорели сады и выпасы озерных коров. Лишь на самой вершине Горы, на месте поставленного апостолом креста, тлел крошечный уголек. Московский князь слез с коня, и, поднявшись сквозь пепелище, раздавил его своим железным башмаком. Тогда ангелы сошли с небес и рассмеялись трубно, а на стенах Кремля загорелись огненные письмена: "Третий Рим, а четвёртому не быть. Горе тебе, ибо в один час случится суд твой."

Вернувшись в Москву, царь собрал из всех владений старые книги, чтобы, переписав их на новый, царский, лад, сжечь.

Древний Город исчез, обернувшись, как заколдованная царевна в сказках, скромным тинистым Городком. Люди пожилые говорят, что летними вечерами, те, кто чист сердцем, могут увидеть, как колышется в озере отражение старого Города и сияет в нем, как и прежде, крест на Горе. А рыбаки рассказывают о золоте Князя, блестящем в глубине, о загубленных им душах, ведь клад этот - искушение, что никогда не достанется человеку алчному."

Старик вздохнул и отложил тетрадку.

"А мне тот клад без надобности... Что тут сделаешь? Ни-че-го. Такая уж у нас история. И где искать в ней ключи от бездны?" - обратился он к рыбке, покорно кивнувшей в ответ.

В окно постучали: "Семеныч! Помнишь разбитое корыто? Я глянула - так оно и не битое вовсе, так, раскололось маленько, но само крепкое, корыто мое. Почини, а за мной, Семеныч, не зарастет. Полвека соседями, сочтемся. А, Семеныч?"

-"Сейчас."

Старик подошел к окну. В сгущавшихся сумерках руина монастыря была чернильной кляксой среди мутных желтых огней, мерцавших в озере. Кружились призрачные, не по сезону ранние снежинки и жалобно кричала от холода какая-то птица. Кошки подкравшись, потерлись и вспрыгнули на подоконник. Старик придвинул стул, чтобы сесть рядом. Рыбка, открыв, будто в удивлении, рот, задумчиво шевелила хвостом. У каждого были свои, грустные размышления, а грусть имеет свойство легко переливаться из сердца в сердце, отчего всем им казалось, что они понимают мысли друг друга.

Внимательный прохожий смог бы различить в окошке под резной двуглавой птичкой семерых: двух кошек, старика, золотую рыбку и три так и не высказанных желания. Но прохожие грелись по домам и даже соседка, передумав, больше не беспокоила в тот вечер.

Старина


Переехал на фейсбук. HTTP://FACEBOOK.COM/ASTASHOVO и http://www.facebook.com/andrey.pavlichenkov  Здесь писать нет времени и, по большому счету, смысла. Но раз уж написал, вот вам пару рассказиков:

НЕМЕЦ

Вечер жаркого дня, окончившегося сильным ливнем. Туман мягко стирает границу полуденного и полночного, иллюзорности и яви, прошлого и настоящего. Невозможное и не сбывшееся где то рядом. Проплывают загадочные, выросшие из облаков деревья, взлетает золото подсвеченных фарами брызг, вспархивают из под колес испуганные вальдшнепы.

Внезапно фары выхватывают в зарослях скелет брошенного дома.

Мы в центре оставленной людьми деревни. Тихо и страшно обступают нас призраки домов. На тумане вокруг них кровавыми пятнами проступают верхушки подсвеченного закатом иван-чая.

-"Жил я здесь, было дело. Родился рядом, на речке, потом мамка сюда перевезла. Там, на речке, уж и домов не осталось. Деревенька, бараки, все давно сгнило. Тут не так, тут очень уж капитально было, сельсовет, школа, клуб, почта, три магазина, столовая. А дома, дома то какие! Кто бы мог подумать, что развалится все, умрет? Почему? Эх..."

И снова лужи, снова ухабы. Мутный желтый огонь за поворотом на мгновение превращается в мотоцикл с коляской. Первая и последняя встреча на этой дороге. Красиво и грустно, и от этой грусти, помолчав вдоволь, чтобы пропитаться ею, как туманом, тянет к разговору.

- "Так как это ты стал немцем? Расскажи."

- "Дело было на той самой речке. Мамка моя там родилась, в деревеньке, в которой было три дома. Перед войной вышел указ, чтобы деревни, где нету пяти изб, укрупнять. Собрались их перевозить, а тут Гитлер. И они остались. А чтобы им не скучно было, поставили рядом бараки, лес валить, да сплавлять по той речке. А леса там было много. Согнали баб со всей округи. Зимой бабы лес валили, летом сплавляли. А ночами собирали что было, были грибы - грибы, была ягода - ягоду, была лебеда - лебеду. Кормили детей, как могли, голодали сами. А чтобы огородик, так времени не хватало. Не выйдешь на работу по рельсу - посадят. Была там такая баба Нюра, царствие ей небесное. Разбила ее лихорадка, пропустила три дня работы. Дали три года, выходит по году за прогул. Вернувшись, рассказала, что в лагерях, оказывается, лучше было: кормили. Но бабы то этого не знали, и потому боялись туда попасть.

Вот и войне конец. Баб распускают по домам, а в бараки привозят немцев. Немцы эти когда-то были нашими, советскими немцами. В войну Гитлер вывез их с оккупированной территории в Германию. А потом Сталин собрал их обратно, посадил в столыпины и повез на лесоповал.

Поначалу немцам, конечно, было не сладко. Мерли они, и хоронили друг дружку на кладбище под березовыми крестами. Потом пообвыкли, подобиходились. Перестроили, утеплили бараки. Обзавелись скотинкой. И стали уже иметь кое-какие виды на жизнь.

Тут как раз мамка моя и слюбилась с одним немецким пареньком, вроде как сиротой, родители его в бомбежку погибли. Свадьбу не играли, не до свадеб тогда было. Но к весне понесла от него, это было в сорок восьмом году. И в том же году летом вышел новый указ. По нему всем бывшим советским немцам, угнанным в Германию, возрастом не больше двадцати, дали двадцать пять лагерей за все хорошее, за Гитлерюгенд и за фольксштурм. И паренька этого, отца моего, увезли."

- "Что с ним стало, знаешь?"

- "Да ведомо что, сгинул - и всех делов. Говорила мамка, как его звали, да я запамятовал. Ганс-не Ганс, Клаус-не Клаус. Натерпелись мы с ней из за него. Сколько косточек ей соседки перемыли, сколько раз я дрался, когда "фрицем" дразнили. Съехали мы с речки, да от молвы разве убежишь. Так и живу немцем."

- "Может, в Германию податься? Там своих принимают."

- "Смеешься? Посмотри на меня... Какая Германия? Да и какой из меня немец? Дело к вечеру. До пенсии дожил, и ладно. Прошкрябаемся дальше."

Сумерки густеют, укутывая траурной тканью грешницу землю. Светла и прозрачна текущая к ведомой ей одной цели небесная река. Очередной вальдшнеп, взмыв из под колес, влетает в яркий сноп брызг, и, не попав в небо, глухо бьется о лобовое стекло.

- "Жалко птичку." - вздыхает, закуривая, мой собеседник.



СТАРИНА

Бабье лето. Отмирающая листва, бурая крапива, гроздья рябины за окном - все укутано паутиной и кажется старинным, прожившим век и от того значительным. Утром заходил в церковь. Паучки, дурачась над угодниками, поймали поблекшие фрески в свои легкие, блестящие на ярком солнце сети. Как смешно, подумал я - пауки, плетущие ниточки своих невеликих судеб, бабье лето, которому времени - одна неделя, и святые пришельцы из вечности. Мелки дела людей, как суетливые паутинки, которые Никола, морщась, силится смахнуть со своего лика.

Рядом с храмом избушка, бывшая сторожка. Сюда на лето из промышленного города, убегая от фабричного дыма, жары и пыли, приезжает одинокая старушка. Две тропинки натоптаны от ее крыльца: одна через пролом в стене трапезной ведет в церковь; другая - к синей оградке в глубине заросшего кладбища.

Холодает. Пылают в печи дрова и жарко горит на закате кирпичная кладка храма. Строгий боженька в терновом венце сердито хмурится из своего угла на бабушку и меня, коротающих время у булькающего самовара.

- "Евдокия Ильинична. Кто ж лучше вас старину помнит? Вы уж расскажите."

- "Что говорить? Было, было и ушло. Все куда то ушло, а память уже не та. Вот бабушка, покойница, царствие ей небесное, пожила от крепостного права до хрущевской пенсии. А рассказчица была...

В деревне нашей, сказывала, жила злая барыня. Луг и лес - все ейным было и крестьяне, чтобы прокормиться, батрачили. В сенокос вставали затемно. С зорькой зачинают косить от барских ворот вниз по речке. На угоре ставят кресло, откуда барыня следит за мужиками, пока служанки отгоняют мух. Вот солнце уже далеко за полдень, мухи совсем заедают косарей и староста идет на поклон: "Так мол и так, Елизавета Кирилловна, вы уж изволите-с отпустить по домам." Она же, глянув на часы - а кроме нее часов ни у кого нету - зевает в веер: "Не изволю-с, Степан Тимофеевич, вам еще пять минуточек до двенадцати осталось."

Через речку жил добрый барин. Дом покосился, крыша течет, сад зарос, а ему все песни под гитару горланить. Чудак барин. Оденется щеголем и идет на погост. Пройдет через деревню - кому сушечку даст, кому пятачок. Дети бегут за ним, а он вышагивает с тростью, меряет ей лужи и смеется. Долго бродит по кладбищу. "Евграф Николаевич, что это вас к могилкам тянет?" - "Могилкам? Я и не заметил. Верно, тут все дорожки сходятся, куда не свернешь, сюда приведут. Зря пугают тем светом. На этом счастья нет, а там - покой и воля."

Барина того, когда помер, хоронили всей округой. Закопали под большим камнем у алтаря. Потом, при совхозах, чинили дорогу, камень свернули, разбили на щебенку, а кости смололи бульдозером в насыпь, по которой возят лес. Гремят хлысты по ухабам, а я, грешница, вздрагиваю и чудится мне, что не машины то лязгают, а лукавый смеется над людьми: "Вот вам покой! Вот вам воля!""

Тени за окном все длиннее и все краснее разгорается закатный пожар старой церкви.

- "Как быстро прошло лето! Уж и в город пора... Оставлю своих до следующего года. Все здесь: бабушка, мама, муж, сестра. Только отца нет. Он на колхозной конюшне работал и всегда был при лошадях. Помню смутно, как собирались в город мужики, спину отца на красивом, в яблоках коне, и я, босая, бегу за ним до околицы. Он оборачивается и машет мне. А лица - лица не помню. Помню свежесть росы, дальнюю дорогу в полях, дробь копыт, вот отец обернулся в последний раз, но нет, это не его лицо, это мамино, белое, как принесенная почтальоном похоронка."

Евдокия Ильинична, закрыв глаза, умолкает. Несколько минут почтительной тишины обрывает озорной уголек, с треском выпрыгнувший из печки.

- "За погибшего отца мать получала деньги. А меня, как дочь красноармейца, после семилетки направили в город. И вот как-то зимой я собралась за тридцать верст к мамке. С нашей стороны в десятилетке никого более не училось. Тропка-прямушка шла через Федюкино, а оттуда лесом да лесом. За Илюнинским поворотом вижу, что впереди мелькает огонек. Идет, значит, мужичок, и знай себе покуривает папироску. Вот думаю, хорошо как, и припустила за ним. А мужичок не дает догнать. Остановится, посмолит, и снова вперед убегает. Но я не сдаюсь, и огонек становится все ближе и ближе. И вдруг, когда можно наконец окликнуть незнакомца, я различаю в темноте огромного волка с горящими глазами. Волк прыгает с дороги в одну сторону, а я, не помня себя, бегу в другую, бегу, бегу, не останавливаясь, десять верст до самого дома, до мамы, которая увидав меня, мокрую, всю в снегу, обняла крепко-крепко и всхлипнула "Что с тобой, Дуняшенька?""

Красный шарик солнца докатился до дальнего леса. Свет за окном погас, а руины спрятались в холодной тьме.

-"Помню ночное. Осенняя, с заморозком, мгла. Мы, дети, сидим в овине на плашках вокруг сушильного огня и слушаем бабушку. Про любовь барина к крестьянке, и про другого барина, что настелил к своей зазнобе гать сквозь Святое болото, и про его соседа, который прорыл в болоте каналы, чтобы плавать по ним на золоченой ладье, и про то, как старик Лермонтов перед бабушкой шапку снял. В руках у нас палочки, на которые насажены замерзшие рябинки. Бабушка вспоминает, рябинки оттаивают в огне, и я, совсем малая, кушая их, уже понимаю что нет на целом свете - и не будет никогда - ничего вкуснее этих горьких ягод."

Воздух вокруг печи словно мутное от времени стекло. На стульчике перед устьем сгорбилась тщедушная старушка. Глубоко в ее морщинах, я знаю, прячется настоящая старина. Волшебный вечер сдул золу повседневности, а легкая грусть от скорого возвращения в город бережно раздула искорки, и вот уже потрескивает огонек, расточая тепло памяти прожитых жизней, от которого делается так замечательно, так уютно на сердце, уютнее даже, чем от затопленной русской. И боженька, разомлев, совсем уже не сердится. Он похож на деревенского плотника, зашедшего погреться после тяжелых трудов, а отсветы пламени заплели на его голове венец из терпкой рябины.

ЛЮДИ РАЗНЫЕ НУЖНЫ, ЛЮДИ РАЗНЫЕ ВАЖНЫ!


Друзья! У нас есть ВАКАНСИЯ... очень хочется найти человека для которого это была бы работа МЕЧТЫ... В идеале, как я это представляю, нам нужна семейная пара (чтобы не было проблем с психологической устойчивостью), и не дауншифтеры - а нормальные работящие не пьющие люди, которые на практике знают что такое жизнь в глубинке и готовы на это. Если вам интересно, или (не строя иллюзий на тему того, что многие потенциальные кандидаты подписаны на эту страничку) у вас есть кто то на примете кому может быть это интересно - связывайтесь с нами: apavlichenkov гав-гав gmail.com или ivanshkaev гав-гав gmail.com

ВАКАНСИЯ:

УПРАВЛЯЮЩИЙ ЛЕСНОГО ТЕРЕМА

Требуется на постоянной основе управляющий в историческую усадьбу Асташово (Костромская область, Чухломской район). Усадьба - уникальный памятник архитектуры. В течение последних 4 лет реставрируется на частные средства; окончание реставрации в 2015 году. Расположена в живописном уголке Костромской области, в 2 км - озеро; лес - от порога; охота, рыбалка. На базе усадьбы планируется создание музейно-туристического центра. Условия проживания - деревянный дом, водопровод, санузел, свет, центральное отопление, интернет.

Обязанности:
- работы по благоустройству территории и усадьбы
- обеспечение сохранности, порядка и рабочего состояние дома-усадьбы (отопление, уборка, закупка необходимых товаров, уборка снега на территории итд)
- встреча, прием гостей

Требования:
- водительские права - обязательно
- опыт жизни в деревне или глубинке, ведения собственного хозяйства - очень желателен
- умение обращаться со средствами малой механизации (трактор, УАЗик, бензопила итд)
- радушие, коммуникативность, умение работать с клиентами (гостями)
- психологическая устойчивость, непьющий
- работа идеальна для семейной пары

Условия
- испытательный срок 1 месяц (далее контракт на год)
- ежемесячная зарплата (в случае семейной пары отдельная зарплата каждому)

Контакт для связи: apavlichenkov гав-гав gmail.com или ivanshkaev гав-гав gmail.com

Репост приветствуется!


АВДЕИХИН ПЯТУХ



АВДЕИХИН ПЯТУХ

Зима какая гнилая, Господи... Раньше были зимы так зимы. В 51ом помню мороз был до 49 градусов. Вороны и те на лету падали. Птицы, зверь шли из леса поближе к деревне. В ту пору случилось великое нашествие волков. Вроде бы с севера пришли - огромные лохматые гривастые волки. Наши им не ровня - так, мелочь, размером с овчарку. А эти сначала здешних волков перегрызли, потом за собаквзялись. Страху было: волки приходили к избам и выли по деревне. А снегов было... Тынники переметало. Ну вы наверно, про тынники и не слышали, это изгородь, колья накрест, на них три еловых жердины, плотно оплетенные ялошником, так что курица не пролезет. Ялохи те втыкались в землю, так что по лету изгородь прорастала листвой.

Мы тогда жили в Костино. Деревня еще была большая, и дома все знатные. Самый большой - Прусов дом. Прус тот был немец, и по крови немец, и на вид немец. Откуда он взялся не скажу, но жена у него была Катерина, русская, две девчонки - Танька и Валька, ну а сын был с приветом. Рядом был Артамонов дом, двухэтажный огромный домище с пребольшим двором. Ну а мы соседили с Авдеихой.

Куриц раньше не кормили, они сами чем-то питались, пытались залезать в огороды, а мы, дети, их глушили. Помню, как с Нинкой Авдеихиного петуха пришибли. Мать посадила лук, прикрыла навозом, ну а в навозе - черваки. Кури набежали тех черваков вылавливать, нет-нет и лук склюнут. Мы с Нинкой их разогнали, но решили покрепче проучить. Залегли в борозду, спрятались. Слышим, пятух Авдеихи ведет курицу через калитку. Зашел на навоз, разгребает. Тут мы как выскочим - и палкой, палкой! Он "кых"- и крылья распластал. Мы - в слезы. За такое дело мама точно головы оторвет. Придумали мы со страху не совсем хорошо. Огород наш от Авдеихи перегорожен не был, мы ихнего пятуха под ихнюю же смородину и присунули. Пришлось, конечно, потерпеть физически. Приходит Авдеиха: "Верка! Верка! Девки твои пятуха угробили!" Подрали нас здорово и посадили в подвал, чтобы мы в темноте вину свою прочувствовали. Вдруг слышим из подпола - Авдеиха вбегает: "Верка, девок, девок зря наказали! Пятух живой!" Оказывается он в обмороке был, поляжал, поляжал и под вечер закукарекал.

Больше всяго в детстве я боялась молнии. Мама нас научила как поступать, ежели гроза, а ее дома нет. У нас были медные створки: Пресвятая Богородица, Спаситель и Николай Чудотворец. И вот, когда набягали тучи, перед началом грозы, мы, дети, кидали по три щепотки соли через левое плячо, и босиком, бягом, по первым каплям, обягали со складнем три раза вокруг дома. Ну а потом, чтобы ничего не случилось, полагалось класть по яйцу на каждое окошко. А зачем яйца клали - не знаю.

Collapse )

ДВЕ ЛОЖКИ

Две ложки. Одна найдена на чердаке заброшенного дома, другая куплена в музее Хохломы. О музее пару слов после, а пока о ложках. Обе изготовлены в городе Семенов или его окрестностях с интервалом лет 70-80. До революции Семенов снабжал деревянной посудой страну: в предвоенном 1913 году там были изготовлены умопомрачительные 170 миллионов ложек, изрядное количество которых было расписано под Хохлому - красным и черным по золотому фону. Кстати, сейчас почему-то считается, что хохломская роспись - это тип узора, цветочно-ягодный мотив. А исторически Хохлома - это умение создавать эффект "позолоты" по дереву путем обжига в печи изделия, покрытого специальным составом на основе масла и оловянного порошка.
Collapse )

ФЕЛЬДШЕР ЗВЕРЕВ


Деревня почти брошенная, летом один мужичок копается, зимой никого, а изба знатная, лет сто пятьдесят, жалко отживает...осторожнее, гвозди! куртку не порви, а здесь лестница прогнила, аккуратнее надо... есть фонарик? давай посмотрим... печка разбита, но пол целый... кровать отличная... резная... керосинки... напитки забытых предков... русская, русская, пшеничная... ром кубинский - эстеты, однако...  сундучок... рамки от сот... чайничек с отбитым носом... кузнецов? кузнецов, кто еще... а вот здесь осторожно, не наступи, не наступи говорю, нет, не просто бумаги, это жизнь, чья то жизнь, просто жизнь, кого то, кого давно уже нет, жил человек, работал в колхозе, может воевал, а может не успел, а теперь его жизнь скомкали и бросили на пол, чтобы ее потихоньку догрызали мыши...посвети ? что-то про лошадей... похоже ветфельдшер...фамилия Зверев... амбулаторный журнал за 1952 год...Сталин еще жив...ага, лошади из леспромхоза...тут в войну начали лес валить для победы, да так с тех пор и продолжают... сначала возили на подводах, а потом уже молевой сплав...мокрец... понос... общая слабость и истощение... общая слабость... общая слабость и истощение... в войну здесь ужас был, ты не представляешь... мужики на фронте, бабы и лес валят, и зерно сдают, а по ночам варят в чугунках лебеду детям... истории... сколько наслушался... как лишних детей в лес отводили... и после войны тут еще несколько лет подголадывали... вот и лошади, смотрю, не выдерживают... общая слабость, истощение... освобождение от работ с 12 до 20ого... а людей, интересно освобождали?... это еще трудодни... стране нужен лес на стройки коммунизма...а в это время где-то в казахских степях из костромского лафета сколачивают пустой городок чтобы шандарахнуть по нему ракетным двигателем Сталина...мы на зависть всем буржуям... Блок, интересно, это предвидел?... где разноликие народы из края в край из дола в дол ведут ночные хороводы под заревом горящих сел...
Collapse )

Теремстрой: состояние вещей (16.02.2014)



Пожалуй, в первый раз можно с уверенностью говорить о сроках - летом следующего года должны закончить. Но уже этим летом планируется масса всего интересного для неравнодушных посетителей. Следите за анонсами, находите время и приезжайте!
Collapse )

Фотографии Ильи Гольберга



Совега. 07.1967

Илья Гольберг в фейсбуке оцифровывает свои потрясающие фотографии, снятые почти 50 лет назад, в 1967 году, с поездки с супругой на этюды в Костромскую область. Мира, запечатленного на этих фотографиях уже во многом нет. Подписывайтесь на Илью, не пожалеете.
https://www.facebook.com/profile.php?id=100002891903485
Collapse )

СКАЗКА О ДОРКОВСКОМ ПОПЕ И ТЕМНОЙ ВОДЕ



Дорковский поп утонул на Пасху. Дело было так. После заутреней священнику полагалось окормить приход, служа молебны по деревенским часовням. Затем, по установленному обычаю, обходились избы. Крестьяне причащались святых даров, поднося взамен собственные. Пасхальные молебствия - работа не простая (наливают - пей!): деревни в старину стояли густо, да изб по двадцать-тридцать в каждой. Богоугодное дело поп, разумеется, знал и любил, но чрезмерность крестьянской щедрости вынуждала прибегать к услугам служки, тащившего за пастырем улов святого дня.

По укладу, заведенному еще предшественниками его предшественников, последний молебен служился в Погорелово, красивой деревне на высоком берегу Виги. Лошади с трудом волокли по разбитым колеям перегруженную телегу, утешаясь тем, что в предыдущей деревне, Таракунино, подносили скудно. Происходило так не по скупости жителей, а по их нужде. Погорелово славилось своими крепкими, дельными мужиками; двухэтажными, не хуже городских, домами, где внутри и лестницы с балясинами, и горницы с паркетом и расписанные по штукатурке потолки. Таракунинцы жили в избах покосившихся и худых; считались мужиками непутевыми и ко всякому делу негодными.

Впрочем, забегая вперед, отмечу, что по прошествии немногих лет положение дел коренным образом изменилось. Обнаружилось, что причина таракунинской нужды кроется не в отсутствии деловой жилки и не в лени, а целиком объясняется в рамках классового подхода. Оказалось, что по своему происхождению таракунинцы - чистокровный угнетаемый элемент, тогда как погореловцы - потомственные эксплуататоры. Для всей округи это открытие было столь неожиданным, революционным, что произвело переворот не только в головах, но и в относительном благосостоянии двух деревень. Стоило таракунинцам осознать нищету положением, во всех отношениях выгодным, как дела их пошли в гору: организовалась коммуна, открылась почта, лавка, школа. Решительно порвав с пережитками нищего прошлого, сход постановил именовать деревню созвучно эпохе - Красной Нивой. Погореловцы только хмыкали, следя за успехами соседей, но дела их в соответствии с постулатами коммунистического учения шли из рук вон плохо. Колхоз их, учредив, влили в краснонивский: пришлось отдать немалую часть обобществленного имущества соседям. Раскулачили лавочников, братьев Анисовых; мельника Варламова; отходников Лукиных. Кулаченные семьи поселили в глухой тайге на севере уезда, где многие опухли и умерли. Погореловцы поскромнее перевозили избы за реку. Вскоре деревня утратила значимость настолько, что новую дорогу из уездного города пустили в обход, что было немыслимо в те дни, когда дорковские попы служили молебны в часовне, где теперь для пользы общего социалистического дела устроили магазею.
Collapse )

ФЕРМЕР ЧЕРНОВ


Поворачивают к бывшему леспромпункту Плотина там же, где и на Дорковский погост. Отворотка эта, старый тракт на Чухлому, глухая, малоезжая. В километре по ней развилка; дорога получше уходит на кладбище, а к Плотине, через заброшенные деревни Папулино и Стан идут тракторные колеи.

Поехали мы сюда не случайно. Эта сторона - вотчина фермера Чернова. Фермеров в районе не много, 12 хозяйств по последнему счету, все животноводы. Любой интересен уже тем, что занялся делом тяжелым, хлопотным и, в сравнении с лесом, малоприбыльным. Но Чернов выделяется даже на фоне своих "особенных" коллег. Сумасбродства его, наряду с погодой и общим упадком села - любимая тема для разговоров в округе. Если верить одним, Чернов - пахарь, на ком одном в конце восьмидесятых - начале девяностых держались несколько умирающих колхозов. По словам других выходило, что Чернов - самодур и запойный пьяница, но мужик с хитрецой. Хитростью он в свое время увел из загибающихся колхозов технику, ей теперь и живет. Все, впрочем, сходились на том, что хозяйствует Чернов методами, доселе невиданными. Коров он не доит, а держит вместе с телятами, которые ссасывают молоко; следить за ними не следит, так что стадо блуждает по округе, уходя порой верст на двадцать, травя чужие овсы и покосы, и вводя в искушение, а иногда и в грех, охотников. Без присмотра рыщут и поросята, совершая набеги на картошку жителей Плотины, соседним с Черновским хутором, Ассорино, населенным пунктом. Картофельный вопрос давно перерос в открытую битву, урожаем ее стал шашлык, вкусившие его плотинцы пожали смертельную обиду, обида, прокипев в фермерской голове, выпустила пар дракой, драка же дала ход тяжбе о телесных увечьях. Из зала заседаний чухломского суда слава Чернова докатилась наконец до редакции районной газеты "Вперед", которая выслала в Ассорино своего специального корреспондента. Журналистское расследование повело за собой череду публикаций. В этих публикациях, в частности, было убедительно доказано, что методы Чернова - не чудачества, а передовая канадская система, которая, впрочем, не находит должного понимания в среде отсталых соседей. Сам фермер стал постоянным героем возрожденной колонки "Вести с полей": "Весна в Ассорино - это всегда труды, посевная страда. В этом году чаяния фермера Чернова амбициозны как никогда: расширить посевные площади под кормовыми культурами до 33 гектар. Этого требует возросшее поголовье." "Из Ассорино сообщают, что сена накосилось необыкновенно много. Фермер Чернов и его питомцы довольны: теперь они могут с уверенностью смотреть в зиму." Следя за успехами соседа через электронный портал издания, мы жаждали личного знакомства. Нас отговаривали, пугали, рисовали сцены, в которых Чернов выходит на крыльцо встречать гостей ружьем, заряженным крупной солью. Но любопытство пересилило.


Collapse )