would not it be strange when we are fully grown? (kopanga) wrote,
would not it be strange when we are fully grown?
kopanga

Categories:

Дневник Михаила Кострова. Часть1: Пинежский Фронт

ТЕТРАДЬ 1. ПИНЕЖСКИЙ ФРОНТ.


До 19 лет я прожил в провинцыи т.е. в деревне, где я родился и где прожил я все свое золотое детство, так тихо, весело, и спокойно. Но вот в 1919 году 15-го мая, об'явили мобилизацию. Мне пришлось идти на комиссии, в свой уездный город, Чухлому. И конечно дело накомиссии меня признали годным, к военной службе. И вот 21 мая как раз накануне своего провинцыального праздника, Николина дня, я должен был явиться в Чухлому, для отправки в запасный полк. 21-го к отправки я не явился, а решил праздник провести дома. Так я и зделал, прогуляв дома сверх сроку четыре дня, время это я провел очень весело, но местная власть, поспела уже обомне по беспокоится. Волостной военный комиссар поспел уже прислать повеску, деревенскому председателю, что-бы он выслал меня в комиссариат, для обяснения почему я неиду на службу. Но я им в свою очередь ответил, что за меня безпакоится им нечего, что я прогуляю праздник и уйду сам. 26 мая прогуляв последний день, с особым наслаждениям и весельям. А вечером в 10 ч. придя с гулянья домой, я последний раз сел чай-пить, но пил и ел я плохо, не от горя, а от того что не хотел, пока я пил, ел и собирался, товарищи и барашни все пришли меня провожать. И вот в 12 часов ночи я стал покидать свой родной очаг, мать очень горько плакала, так-же плакали все родныя, но я старался быть спокойным. И так все пошли меня провожать, мать меня провожала полторы версты и все время плакала, но проводив меня это разстояние, она вернулась обратно. А товарищи и барашни провожали меня дальше, шли все подчти молча, потупив головы только кое кто очемто перешаптывались. Но пройдя две версты, мне пришлось и сним разстатся. Все плакали, кто плакал от чистаго сердца, а кто глядя на других, тоже роняли свои без ответныя слезы. Когда я сним разстался, оне пошли обратно. А я и родной мой брат, который провожал меня до Чухломы, и еще несколько товарищей таких же несчастных как и я, пошли дальше, невольными шагами. Товарищи и барашни пока было слышно кричали нам, досвиданья, и я им тоже в ответ кричал и свистал. Так я и разстался со своим товарищам и барашням знакомых мне с детства.

Ноч была теплая и тихая и мы все шли подчти молча, и каждый из нас очем-то думал, а ноги невольно шагали вперед. Но вот стала заниматся заря, а потом взошло солнышко, и в скоре показался город, в который я шол. На церквях блестели главы и озеро тоже блестело, от лучей солнца, серебристыми лентами. Затем мы пришли в город пошли в чайную, что-бы попить чаю, и поесть. Потом я пошол к коменданту, что-бы получить литер для проезда в запасный полк. Но вышло не так, как я думал, и меня тут постигло не счастья, так как просрочил четверы сутки, то комендант меня тут-же арестовал и от правил в тюрьму с конвоиром. Подороги подчти совсем на ходу я простился с братом. И так 27-го мая в 12 часов дня, перьвой еще раз моей жизни, я увидал как открылись большия деревянныя тюремныя ворота. Я позорно и соскорбью в душе вошол в высокия тюремныя стены, а ворота снова закрылись, брякнула тяжолая накладка, замок жадно схватился за пробой и как в воздухе повис у варот, а надзиратель гордыми шагами, побрякивая ключами пошол от варот. Так я и очутился на тюремном дворе. Потом меня повели к надзирателю тюрьмы, в комнате куда меня привели для записи, я опять увидел все так скорбно и печально. Надзиратель с леворвером, часовыя с винтовками, а на стенах висели кандалы, все было так мрачно и мерзско. Вот тут-то я и увидал что такая за жизнь в тюрьме. Потом когда записали и отвели в камеру, в ней было два окна с частыми решотками, камеру нашу не запирали не днем, не ночью, как ето делали с другим заключенным. Пища была плохая, один фунт чернаго и не вкустнаго хлеба, суп варили два раза в сутки. Суп состоял из продуктов двух сортов крапивы и конины, кипятку довали тоже два раза в сутки, но голоду я не чувствовал, потому что уменя  были свой хлеб и сухари. Днем нас выпускали гулять на тюремный двор, гулять хотя было и неинтересно, но я вседаки дорожил тем, что там т. е. на дворе можно было полежать на траве и подышать свободным и чистым воздухом. Так я и начал свою солдатскую жизнь с тюрьмы, просидел я в ней шесть суток. 2-го июня нас т. е. таких как я, собрали партию в 12 чел. и под конвоем в 6 человек отправили в Галич.


Идя подороге я встретил двоюроднаго брата Мишу и свата Митю. Оне ехали домой из Петрограда. Тут я сним поздоровался и простился. В Галиче комендант нас не принял, а отправил дальше, в Кострому, с теми-же конвоирами. Тут-же мы сели на поезд в товарный вагон, а в Вологде пересели на пассажирский и так мы приехали в Кострому 7-го июня утром. Переехали на параходе через Волгу. Зашли в чайную попили чаю, а потом старший конвоир нас всех отвел в казарму, здесь нас перписали и отвели в барак. Но тут меня встретил ужас, люди все шумят, кричат, ругаются, уменя даже закружилась голова, от всего происходящего тут. Кормили здесь нас плохо, хлеба давали нам только полфунта обед варили мясной и кашу, а ужин один суп и давали нам очень мало. Тут я уже стал ощущать голод потому, что сухари уменя свое кончились. Здесь я отыскал своего товарища Горчакова, служившаго в штабе полка писарям и просил его похлопотать, что нельзяли-бы мне здесь остатся. Но ему ответили что из этой роты, в которой был я, некого не оставляют, а всех отправляют на фронт. И так в Костроме я прожил трои суток. Нас скудно обмундировали, дали нам вместо шинелей фуфайки, гимнастерки, брюки, палатки, вещевыя мешки, фуражки и лапти.

10-го вечером мы сели на машину и отправились в распоряжения штаба армии, которой был в Вологде, здесь нам дали ботинки и отправили на Колчаковский фронт в сибирь. Но в Вятки маршрут наш изменили отправили нас на северный фронт, и мы из Вятки поехали в Котлас. В Котласе мы сели на параход, и 160 верст ехали по северной Двине. В Верхней Тойме с парахода нас высадили и здесь мы узнали, что идем для пополнения на Пинежский фронт. Девяноста верст нам пришлось идти пешком. Дни были жаркия, идти было жарко и душно. Дорога была все больше лесом, один волок нам пришлось проходить 48 верст. Место здесь гористая то и дело приходилась лазить погорам. В дороге нас кормили хорошо, получали все с полна, иногда даже двойной паек. Дорогой я себе приобрел трех товарищей, два Киселев и Чистяков были нашего уезда, а один Ромашов был солигаледского уез. Дорогой мы харчи не делили, а ели в месте. Пройдя девяносто верст мы вышли в деревню Кергу, стоявшую на берегу реки Пинеги, здесь мы сели на плоты и плыли двои суток, потом сели на параход и 24 июн. вечером мы прибыли на Пинежский фронт.

Здесь нас стали разбивать по ротам и командам, я и три моех товарища попали в одну роту во взвод и отделения вместе. Не успели еще познакомится с фронтом, как на другой день 25-го вечером мы пошли в наступления. До перьвой деревне которую занимал не приятель было верст 30 дорога была плохая не грязная, а очень было вного гор. Ноч всю мы шли дорогой, а на разсвете свернули в лес и пошли лесом. Идти пришлось больше мокрым местом т. е. болотиной. Но вот только еще чуть занялась заря, солнце еще не взошло и утро было очень туманное и мы по военному цепочкой подходили к Пильгарам . е. к той деревне которую занимал не приятель. Но вдруг не ожиданно мы наткнулись на неприятельскую засаду. Тут я еще в перьвой раз услыхал военную перестрелку и трескотню пулеметов. Я конечно дело испугался и невного под растерялся. Увидав что товарищи побежали назад, а я уже не отставал от них и тоже бежал и думал что вот, вот сейчас меня догонит пуля и я буду убит или ранен. Но неприятельская засада, тут-же убежала, стрельба прекратилась и я остался цел и не вредим. Имы пошли дальше. Но не вного погодя после стрельбы полетел неприятельской аэроплан, мы его обстрельляли, он улетел обратно и вероятно сказали где находимся мы, потому что сразу стали понам стрельлять из орудий. И так это на ступление нам не удалось и мы пошли обратно, а снаряды все еще продолжали рватся на том месте, где лежали мы в цепи. Обратно мы половину дороги шли, а вторую половину ехали на параходе и так закончилось наше перьвое наступления.

Фронт наш был в Архангельской губер. в Пинежском уезде в Труфаногорской волости, стоять приходилось нам в деревнях, Труфанове, потом в Михееве, а потом переехали в Усть-Ежугу. Стояли мы подчти совсем спокойно, только средка были тревоги. Время был уже июль месяц, ягоды в лесу начили уже поспевать, и мы подчти каждый день с товарищами ходили в лес поягоды, а между тем время уже подходило к концу июля и мы снова пошли в наступления за (60) шестдесят верст на Чембас (1). Погода была ясная и жаркая. Идти было душно и тяжело, патроны и винтовка сильно гнели к земле, ноги устали от множество пройденных гор и плохо слушались. И вот в одно ясное июльское утро мы уже лежали в цепи на опушке леса под Чембасам. Наш взвод, в котором был я, все время находился в резерве, т. е. невного сзаду передней цепи. И вот началас перестрелка, пули сосвистом летели сшибая ветки с деревьев и оне падали на землю, а не которыя от прикосновения рвались и издавали треск. Пулеметы трещали, орудия наша средка бросала снаряды к неприятелю в деревню. А он отвечал довольно часто, но делал большой перелет. А я лежал и думал что будет дальше, как вдруг пуля разорвалась у самой моей головы, в старом пне, думы мое сразу все отлетели проч и я машинально свою голову спрятал за кочек земли. Так мы и пролежали все время в резерве. Время уже приближалось к половину дню, стрельба усилилась, я и товарищь Ромашов, лежали рядом и вдруг мы видим, что передняя наша цепь бежит назад и начала уже перебегать за нас. Я товарищу Ромашову и говорю, что побежим и мы стобой. Но тут нам передают что отступай в порядке, и мы начали отступать перегоняя один другова, а пули все продолжали лететь и рватся. Так мы и пошли обратно. Потерь у нас подчти совсем небыло. Обратно шли очень шипко и без отдыха верст (40) сорок, здесь мы пообедали отдохнули и пошли дальше, и я едва дошол досвоей деревни, на том мы и кончили свое наступления.

Опять мы стали жить спокойно и ходили в лес по ягоды. В начале августа мы опять сменились на Михеево. И тут мы жили так, когда были свободны от караула, до обеда спали, а пообедавши отправлялись все четверо в лес, товарищь Ромашоввсе унас ходил погрибы, а мы трое ходили поягоды. К вечеру придя домой затопляли печку (в нашем дому хозяев не было) и начинали приготовлять ужин варить грибы, а когда было готово, начинали ужинать и с ягодами пить чай, а после всего, когда были в веселом на строении, то я играл на балалайке, а товарищи пели песни и так мы жили в этой деревне.

А время уже подходило к половине августа. И мы снова пошли в наступление верст за тридцать на деревню Щелью, погода стояла не настная, шол мелкий дождь. Пройдя верст 25, мы стали переправляться через реку на лодках, потому что та деревня была на другом берегу, переправясь  мы вошли в деревню Ревфпалье. (Эта деревня была некем незанята и жителей в ней тоже небыло, а все были в белой.) В этой деревне мы пробыли подчти досамаго вечера, а дождь все продолжал идти. А потом мы пошли наступать на ту деревню, идти пришлось все лесом, место было плохое, очень вного болот и ноги очень глубоко увязали в тине. Отдождя мы все насквозь промокли и озябли. Утром мы уже лежали в цепи, погода была хорошая и мы невного пообсохли. Потом мы получили приказания выидти на опушку леса и выпустить по пять патронов. Выйдя на указанное место, мы обстрельляли деревню в которой находился неприятель, а он потом открыл оружейную, пулеметную и бомбометную стрельбу, но стрельба продолжалась недолго скоро стихла и мы весь день пролежали в цепи, а он средка стрельлял из орудий по той деревне где находился наш боевой обоз. Мы дожидались ночи, а ночью хотели выбить его из этой деревне но перед самым вечером поднялось большое облако и пошол проливной дождь нас всех промочило до самаго тела и дрождь прошол до самых костей. Солдаты стали робтать и отказывались идти в перед, командиры провсе передали по телефону командиру полка и он приказал отступать назад. Уже была ночь когда мы пришли в деревню Ревфпалье, здесь нас ожидал параход, мы на него сели и поехали обратно, и я думал что все кончилось, но нет, нас еще постигло большое несчастье. Как только разсвело, а мы еще все от утомления крепко спали как вдруг неприятельския аэропланы налетели на наш параход и начали бросать бомбы и стрельлять из пулеметов. Тут поднялась сильная тревога, параход спешно пошол к берегу, а солдаты все выскочили на палубу парахода, на крышу барж и сильно отстрельливались из винтовок и пулеметов. пока параход не достиг берега. Но настояще еще не подошол к берегу, люди стали бросатся в воду и в плавь стали достигать берега. Которыя со спасательными кругами, а некоторыя так и с криками помогите, спасите, стали тонуть. Параход в плотную к берегу подойдти немог потому что стала мелко, а аэропланы продолжали делать налет, (вероятно хотели уничтожить наш параход.) И я под свистам пуль и разрывы бомб, тоже бросился в воду, но тут уже было мельче, и вода достигла мне только по пазухи. Но брести было трудно, потому-что винтовка (с которой мне было жалко разстатся) патроны и вообще все что было одето на мне ужасно тянуло кодну. Но я вседак благополучно выбрался на берег и скрылся в лесу. Аэропланы вскоре улетели обратно, вероятно потому, что у них вышли все боевыя припасы. И мы уже дальше пошли пешком до передней нашей линии, (дер. Поча.) Наша рота осталась стоять в этой деревне, а остальныя роты ушли в другия деревни. Так и закончилось наше наступления. И мы потерпели порядочное поражения. Из двух батальонов убило, ранило и потонуло девяноста человек.



Архангельский аэродром рядом с Александро-Невскими казармами. Март 1919 года. Аэроплан вооруженных сил Северной Области.

Деревня Поча, в которой мы остались была очень разбита снарядами от нескольких боев. Жителей в ней небыло, а стояли одне солдаты. Стоять здесь было очень без спокойно, часто нас посещали неприятельския аэропланы. Часто были тревоги, и через каждыя сутки приходилось ходить в караул, караульное помещения было в окопе, в землянке. В лес нам отсюда было нельзя, а здесь мы занялись другим промыслом, хотя жителей здесь и небыло, а хлеб на полях был и он был собран в кучи и суслоны. Хлеба нам казеннаго не хватала, то мы и стали молотить на поле снопы, потом сушили и мололи на жерновах. (Здесь у каждаго крестьянина есть каменныя жорнава и оне мелют дома,) а потом пекли баранки, хлеб, так мы стояли и хозяйствовали в этой деревне, а время уже подходило к половине сентября, мы стали сменятся в другую деревню, в Печгору в этой деревне крестьяне жили все дома. В лес мы от сюда уже не ходили потому, что в лесу все уже кончило разсти, да и артель наша вся здесь разспалась. Киселев поступил на другое отделения, отделенным, а товарищ Ромашов за вещевого каптинармуса роты. И я остался с однем товарищем Чистяковым. Стояли мы спокойно, до половины октября, а потом перешли в другую деревню Пучезерье. В этой деревне мы с т-щам Чистяковым встали на квартеру двое. Хозяева у нас были старушка и женщина, стоять было хорошо, часто давали нам молока, а мы в свободное время подсобляли им работать, пилили дрова, ходили молотить, за это нам давали ячменя на кашу. Оне обрабатывали все комунной и зерно с сыпали все в общий амбар. В караул ходить приходилось не часто и так мы в этой деревне простояли до половины ноября.

Время стало холодное, реки замерзли, и не вного выпало снегу. Продовольствия и все военныя припасы доставлять стало очень трудно, от самаго Котласа на конях. Что бы не разорить крестьян, на приказали отступить. 14-го ноября мы стали отступать. Сначала мы шли спокойно и отступили уже порядочно. Солдаты которыя были из той местности стали вного оставаться дома и так оставались в белой. Отойдя полтораста верст до Верколовы, здесь стояла караульная рота , и она не стала от ступать, а за села в монастырь и не хотела давать отступать нашему полку. Но нечего небыло мы прошли без всяких препядствий. Только много солдат нашего полка ушло вмонастырь и остались в белой (2). Крестьяне собатировали и недовали лошадей для перевозски груза, а угоняли в лес и там ждали пока мы проходили. От этого нам приходилось часть груза бросать и уничтожать. Пройдя волок 48 верст мы вышли в деревню Шидняму, уже наступал вечер. Мы разместились по квартерам, все разделись, разулись и улеглись отдыхать. Как вдруг ночью тревога. Верст за пятнадцать из стороны приехали белыя и хотели нас забрать в плен, оне думали что унас в солдатах большое разложения что унас нечего нет и мы не можим от них отбится, но оне глубако ошиблись и мы им дали хороший отпор. Но конечно дело не без жертв, унас в полку, было несколько человек ранено. И их вероятно тоже несколько ранило, потому-что было слышно крик, а днем видно было на том месте, где была ихняя цепь кровь на снегу. И оне хотели приехать на другую ноч, но не приехали. Мы здесь отдыхали двои сутки. Наш заведывающий продовольствием роты, тоже остался в белой, а временно оставил свою должность на товарища Ромашова. Так как ему было одному трудно, то ротный меня поставил за заведывающаго продовольствиям. С этаго дня я уже находился не в строю, а приобозе. На третие сутки утром, мы поехали дальше. Но от этой деревне нам нужно было проехать волок 58 верст, что-бы попасть в другую деревню, и мы через полтары сутки выехали уже в Северо-Двинскую губернию в Выйско-Ильинскую волость и остановились в деревне Ламлеве, но тут стояли не долго, а переехали в Горковскую волость и встали в деревне Сарчему, потом сменились в деревню Машканава. Но здесь стояли недолго, а переехали в деревню Великую.

Время уже приближалось к половине декабря. Я из этой деревни поехал в Вологду на пехотныя курсы, с надеждай что придется побывать дома. Нас с перьваго батальона собралось трое, зима была уже в сильном разгаре, морозы были сильныя, до железно-дорожной станцыи Котлас, было верст (300) триста. Ехать нам это разстаяния пришлось на лошадях. Мороз был очень сильный, ехать было холодно, потому что обувь была кожаная, а дорога была больше все рекой Северной-Двиной. Подороге один товарищ заболел и остался и нас осталось двое. В Котлас мы приехали утром мороз был сильный, градусник показывал сорок градусов. В 3 часа дня мы с товарищам Герасимовым сели на поезд, в пассажирския вагоны, приехав в Вятку мы пересели на другой поезд и от правились в Вологду. В каком я был восторге когда проесжал мимо своех станцый и думал что, вот вот скоро буду дома. Но когда мы приехали в Вологду, получили печальный ответ. На курсах нам сказали, что вы уже опаздали, и вам придется ехать обратно в свою часть. Мы просились, что-бы заехать домой, но нам сказали что мы отпустить не можем. Я уже в разстроеном чувстве сидел на вокзале ожидал поезда и думал как-бы заехать домой. Вечером мы сели на поезд и поехали обратно на Вятку. По дороге я товарища своего просил, что давай заедем комне, но он, не соглашался. И мне было очень обидно проесжать мимо своех станцый и не заехать домой, а еще больше было обидно на своего товарища, зато что он не соглашался заехать комне. А без документов мне оставаться было не охото потому, что я нехотел попасть опять в такую перетряску, какую я испытал с первых дней моей службы. А так-же и товарища неохото было оставить без документов и заставить его страдать ради моих интересов. Так я с досадой на сердце приближался к своем станцыям. Подороге я встретил товарища едущаго из Петрограда домой, из деревни Соколова и послал с ним письмо. Приехав в Вятку пересели на другой поезд и так мы приехали в Котлас. В Котласе комендант литера для проезда на лошадях не дал, и мы должны были идти пешком (200) двести верст. В течения (13) тринадцати суток мы это разстояния прошли. Пока мы ездили в Вологду, полк наш выехал еще ближе, в Вершинскую волость. Мы пришли в штаб полка, здесь нас увидал командир полка и спросил нас, что мы были дома или нет. Мы сказали что нет. Он нам сказал, что эх вы дураки не заехали домой. Тогда мне товарищь и говорит, что зря мы не заехали, а я ему сказал, что теперь уже поздно каятся.

Потом нас послали в свои роты. Рота в которой я служил стояла в деревне Шипечеве, придя в роту я узнал что место мое уже занято и нанего заступил другой товарищ Безсонов. И я опять пошол в строй, но в строю я был не долго, меня избрали в ротно контрольно хозяиственный совет и я был освобозден от всех нарядов по роте. Стоять здесь было спокойно тревог не одной не было, жизнь моя была тоже спокойная, днем я все больше лежал и находился в квартере, а по вечерам я ходил к товарищам Ромашову и Безсонову на беседки. Так мы и простояли в этой деревне до половины февраля уже 1920 года, а потом переехали в другую деревню Нижнию. Тут и последний товарищь Чистяков от меня ушол в хозяйственную часть полка.

Пока мы здесь стояли, наши части стоявшия под городом Архангельском за это время, взяли Архангельск и фронт наш лекведировался. 10 марта поехали в Котлас для погрузки на машину и отправки на другой фронт. Погода была теплая, снег уже начинал таять и днем уже мокро а мы шли в теплых сапогах. В Котласе мы погрузились и нас отправили на Архангельскую железную дорогу на станцию Обозерскую. Опять мне пришлось ехать мимо своех станцый, а не побывать дома. На станцыи Антропове мы были рано утром, эшалон наш стоял тут мало, в вокзале мне быть не пришлось, а в Галиче мы были днем. Я и товарищь Ромашов, ходили на вокзал, но знакомых я не кого не встретил. Приехав в Вологду мы все ходили в баню и стояли целыя сутки, снегу здесь подчти совсем не было. Отсюда нам маршрут изменили отправили на финдлянский фронт. Доехав до станцыи Званки, а от сюда мы поехали по мурманской железной дороги. Месность была здесь пустынное и низское, дорога была много места проложена болотом, станцыи были редко, а дальше Петрозаводска станцыи имели печальный вид до нас был фронт .и белые приотступлении вного станцый разрушили и пожгли. Дорога была не ровная, соднова были горы, поезд наш под гору ход усиливал, а в гору еще сильнея и мы ехали очень скоро.



Английский офицер на станции Медвежья Гора. Лето 1919 года.

Поздно вечером мы приехали на станцыю Медвежья-Гора и стали выгружатся, и ночью же поехали во фронтовыя деревни. Местность здесь была очень гористая, ночь светлая, месяц то лукаво выглядывал из загор, а то снова прятался за скалы. Не далеко от станцыи, протекала река, она очень парожистая, берега крутыя, а вода падая с камня на камень, издавала шум и покрывалась пеною. Через эту реку нам пришлось проесжать помосту, мост был построен времянный побокам были большия дыры, а в низу, в эти дыры, была видна журчащая вода. И я тут вспомнил переход Суворава через чертав мост. Потому, что было похоже на Суворовский переход. Солнце уже поднялось высоко, дорога стала слабнуть и притаивать, лошади в горы воза втаскивать не смогали и подчти в каждую гору приходилось подсаблять. Выехали мы в первую деревню Чебино, здесь мы стояли пол суток, а потом поехали дальше. Приехав в деревню Карзик-Озеро, здесь мы остановились стоять. Снег подчти весь уже разтаял, а мы все еще ходили в теплых сапогах, потому что кожаной нам еще не выдавали. Подороге товарищ Безсонов за ехал домой, и так и не приехал обратно. А я здесь опять заступил на старое свое место, заведывающим продовольствием роты, а время уже подходило к пасхе. В Пасху я и товарищ Ромашов ходили в церьковь, церьква была маленькая деревянная, обстановка в ней была очень бедная, священник отвечал за двоих, за дьякона и себя, хор был очень малый и слабый. Придя из церквы мы легли спать и невольно вспомнили про дом. Но когда хозяева стали разговляться и нас стоварищам разбудили и мы сним вместе встретили пасху и разговелись. Деревня эта стояла на очень красивом месте, по обоим сторонам деревне были большия озера. Молодеж здесь гуляла подчти так же как и унас. А на квартере у нас т. е. где мы стояли, были две барашни, обе оне были не дурны собой, а которая была помоложе, лет (17), очень шалунья и любила пошалить. Я с ними скоро познакомился. Здесь уже говорили не поруски, но молодыя подчти все умеют говорить поруски хорошо. Стоять здесь было хорошо и спокойно военных действий не каких небыло, гулять можно было весело. Но не долго пришлось постоять в этой деревне. Нашу роту послали в другую деревню Чебино. И вот мы стали переезжать в деревню Чебино, дорога была такая, что не на санях и не на телеге, да впродчем унас в роте телег-то еще и не было, поневоле пришлось ехать на санях и с большим трудом мы добрались до Чебина. Квартера в которой я поместился была чистая и тоже были две барашни но далеко не такия как в Карзик-Озере, разговаривали оне с нам очень мало вероятно оне нас призирали и в этой деревне жизнь пошла уже совершенно другая, молодеж праздники гуляла так-же как и в Карзик-Озере, но а мы только смотрели со стороны, да можно сказать, что здесь как-то и не интересовало.

Время уже наступил май месяц, кругом стало зеленеть, деревья стали разспускаться и в скоре зацвела черемуха. Местность была здесь чудная, вного очень озер, есть очень большия камни и есть очень красивыя места, на берегах озер. Я и товарищ Ромашов ходили гулять вечером и нашли одну скалу очень чудную и высокую, один край был обрывом как стена вышиною сажен в пять, а другая поднимались постепенна и мы подчти каждый свободный вечер ходили на эту скалу и там лежали, сидели, пели песни, а иногда я с собой брал балалайку и там играл. А иногда еще товарищ Большаков брал гармонь и ходил с нами на ту скалу. (Большаков был оружеиный инструктор роты.) А иногда мы поутрам ходили за тетеревам на ток. А еще я несколько раз ходил за заяцами, однаго заяца я все время видел, а убить его не мог.

Так мы и простояли в Чебине до конца мая. Стояли мы в Карелии Олонежской губернии Повенедском уезде, а потом нам пришол на смену другой полк, а наш полк стали отправлять на польский фронт. В перьвых числах июня мы опять на станцыи Медвежья-Гора погрузились на машину и поехали на польский фронт. Под'езжая к Петрограду я увидал знакомую мне станцыю Обухово, Невскою заставу и обуховский завод. Петроград мне показался очень печальным. Из Петрограда нас от правили по направлению на Полодцк, везли нас очень скоро, как-бы торопились отдать нас в жертву войне. Приехав в Полодцкмы выгрузились и дальше от правились пешком. Город был не вного потрепан, железно-дорожный мост через реку Западную Двину был взорван при отступлении белыми и мы переправлялись через Двину по понтонному мосту. Отехав от Полодцка 20 верст наш полк остановился стоять в имении Бездедовичи и здесь мы простояли до перьвых чисел июля.

январь 1921 года, лагерь "Баирейт" в Германии


Примечания издателя
(1) Чембас - населенный пункт на дороге с Пинеги на Мезень вдоль реки Ежуга (спасибо albokarev за идентификацию топонима). Таким образом, отряды Пинежского фронта старались выйти на Мезень, которая была под контролем (весьма условным, конечно) правительства Северной области.
(2) Оставшиеся в Веркольском монастыре красноармейцы были взяты в плен белыми партизанами и местными жителями и утоплены в проруби на Пинеге в виду Верколы и монастыря (см книгу Л. Новиковой "Провинциальная контрреволюция: белое движение и гражданская война на Русском Севере")



Ложка с выбитой надписью "Пинежский Фронт", прошедшая с Михаилом Никоноровичем гражданскую войну на Севере, наступление Тухачевского на Варшаву и немецкий плен.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

PS В качестве илюстрации к тексту рекомендую фотоальбом "Гражданская война на севере россии глазами британцев" - выжимка из него есть например ЗДЕСЬ

Subscribe

  • ДИМ ДИМЫЧ И КОНЕЦ СВЕТА

    ДИМ ДИМЫЧ И КОНЕЦ СВЕТА 21 декабря 201* года перед крыльцом лавки общества "Гермес" наблюдалось скопление народа. Спросите что за лавка? Что за…

  • ДЕРЕВЕНСКИЙ КИЛЛЕР

    ДЕРЕВЕНСКИЙ КИЛЛЕР Человек в телогрейке рубит дрова. Звук топора: тук-тук, тук-тук отражается в пустых бараках. Человек в куртке дергает за…

  • ЗАПИСКА О МЕРТВОМ ЧЕЛОВЕКЕ (ОКОНЧАНИЕ)

    ЗАПИСКА О МЕРТВОМ ЧЕЛОВЕКЕ (ОКОНЧАНИЕ) Прошли - и тишина. Зажгя ночник, я взял пачку ксероксов и продолжил чтение. "22 декабря…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 53 comments

  • ДИМ ДИМЫЧ И КОНЕЦ СВЕТА

    ДИМ ДИМЫЧ И КОНЕЦ СВЕТА 21 декабря 201* года перед крыльцом лавки общества "Гермес" наблюдалось скопление народа. Спросите что за лавка? Что за…

  • ДЕРЕВЕНСКИЙ КИЛЛЕР

    ДЕРЕВЕНСКИЙ КИЛЛЕР Человек в телогрейке рубит дрова. Звук топора: тук-тук, тук-тук отражается в пустых бараках. Человек в куртке дергает за…

  • ЗАПИСКА О МЕРТВОМ ЧЕЛОВЕКЕ (ОКОНЧАНИЕ)

    ЗАПИСКА О МЕРТВОМ ЧЕЛОВЕКЕ (ОКОНЧАНИЕ) Прошли - и тишина. Зажгя ночник, я взял пачку ксероксов и продолжил чтение. "22 декабря…